Дмитрий Миняйло. Автобиографическая повесть

Эта книга — попытка проследить не только ход моей жизни и её происхождение, но и понять природу человека и реальности.

История человека, который через тело, риск, смех и публичность вырывается из депрессии и чужих ожиданий и постепенно находит право быть собой.

Посвящается моим родителям.

МОЯ ЖИЗНЬ. КНИГА ПЕРВАЯ

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ

Глава 1. Рождение
Глава 2. Первые открытия
Глава 3. Свет над Молочной рекой
Глава 4. Странные сны
Глава 5. Моя бабушка – ведьма
Глава 6. Центр Вселенной
Глава 7. Люди из другого мира
Глава 8. Школа и гипноз на биологии
Глава 9. Страна дураков и золотой ключик
Глава 10. Особняк в Медовом городе
Глава 11. Я и моё тело
Глава 12. “Ленин” и фиолетовый туман
Глава 13. “Телепатический” дар Серёжи
Глава 14. Дзэн и ясновидение
Глава 15. Обратная сторона медитаций
Глава 16. Средний палец к небесам
Глава 17. Встреча с тенью
Глава 18. Под знаком трёх шестёрок
Глава 19. Сказка – ложь, да в ней намёк
Глава 20. Триединая тьма
Глава 21. Голос в голове
Глава 22. Я – Бог
Глава 23. Неудачное распятие
Глава 24. Новый год в дурдоме
Глава 25. Синий портал
Глава 26. Самоирония как путь к свободе
Глава 27. Гадалка
Глава 28. Прыжок со скалы
Глава 29. Антикафе “Квартира”
Глава 30. “Мелитопольская мафия”
Глава 31. В объективе Мелитополя
Глава 32. Планкинг как стиль жизни
Глава 33. Поворот на 180 градусов
Глава 34. Миссия: 12 000
Глава 35. Философия влечения
Глава 36. Любовная лирика
Глава 37. Хроники Медового города
Глава 38. Интернет-журнал “Метко”
Глава 39. Я – главный редактор
Глава 40. “MEGO-COMMUNITY”
Глава 41. Я – марафонец
Глава 42. Марш-бросок на 48 км
Глава 43. 17 часов на велосипеде
Глава 44. Триатлон
Глава 45. Петли чужих судеб
Глава 46. “Комитет будущего”
Глава 47. VIP-холостяк
Глава 48. Говерла в снежную бурю
Глава 49. Чужой среди своих
Глава 50. Гадание становится планом

ГЛАВА I. РОЖДЕНИЕ

                                                                                                    Вначале был Хаос. Гесиод

Обычно историю жизни человека начинают с момента рождения. Но на самом деле всё начинается куда раньше. Я решил не обходить стороной первые девять месяцев своего существования и включить их в автобиографическую повесть — не из прихоти, а потому что они сами по себе драматичны и задают глубинный контекст всему последующему. Начав рассказ с этого ракурса, я хочу показать то скрытое начало, из которого постепенно складывается человек.

До того, как мир обрёл для меня форму и цвет, я прошёл свою первую и самую жестокую гонку — слепую, без правил и почти без надежды. Я был всего одним из миллионов: маленьким, упрямым сперматозоидом, который на чистом инстинкте мчался вперёд. И всё же именно мне удалось достигнуть цели, слиться с яйцеклеткой и запустить отсчёт собственного существования.

Я был зачат в середине зимы, когда за окнами медленно ложился снег, покрывая улицы мягким белым покрывалом. В доме пахло мандаринами и горячим чаем, гирлянды на окнах ещё сохраняли свой праздничный свет, а мои молодые родители, полные тихой радости и ожиданий, были рядом друг с другом, согретые теплом и близостью.

Сначала я был всего лишь крошечным скоплением клеток — точкой, которую легко было бы принять за пылинку. А дальше происходили процессы, похожие на медленное зарождения космоса: клетки делились, как вспыхивающие звёзды, закладывались оси будущего тела, формировались первые контуры того, кем я однажды стану. На короткое время появился маленький хвостик — не звериный, а рудимент, которому суждено было исчезнуть. На шее проступили дуги, напоминающие жаберные, между пальцами на миг натянулись тонкие перепонки. Всё это возникало и исчезало стремительно, словно ступени, которые нужно пройти, не задерживаясь.

Там не было боли, тревоги или света — только ритм материнского сердца и тихий гул, похожий на бесконечную колыбельную. Я погружался в эту безмятежность, слушал, как кровь течёт по своим путям, как тело матери шепчет жизнь, как будто всё окружение — это огромный организм, созданный только для того, чтобы беречь меня.

И вдруг — перемена. Без предупреждения, без постепенного перехода, я ощущаю давление, сокращение пространства, сжатие и силу, которая выталкивает меня наружу. Стены, обволакивавшие и защищавшие меня, начали шевелиться, направляя туда, где я не мог сопротивляться. Мир тихо, но решительно вёл меня вперёд. И вот, шаг за шагом, меня выносит из тёплой темноты в яркую, слепящую белизну.

Свет
Я родился осенним вечером 16 октября 1985 года. За окнами дождь барабанил по стеклу, а мокрые листья блестели в тусклом свете фонарей. Свет ударил по глазам резким холодком, воздух вспыхнул в лёгких непривычным, горячим дыханием. Мир встретил меня всей своей силой — огромный, яркий, чуждый и непостижимый. Я закричал — не от боли, а от потрясения, от разрыва с тем миром, который был моим тихим и единственным убежищем. И сразу ощутил их: руки матери, тёплые, мягкие, слегка дрожащие, словно держали нечто хрупкое и бесценное.

На мою крошечную ручку надели бирку — на ней, помимо веса и роста, впервые было написано имя, которое мои родители выбрали для меня: Дмитрий. Этот маленький знак стал первым свидетельством того, что я теперь существую как отдельный мир, готовый к собственной жизни.

После первых дней в этом новом для меня мире я постепенно начинал ощущать границы своего тела. Всё казалось тяжёлым и непослушным: ручки и ножки двигались не в ритме, глаза пытались сосредоточиться на светлых пятнах и движущихся тенях. Я пробовал толкаться руками, скользить по постели, крутиться, вертеть головой — и каждый раз открывал новые ощущения. Всё тело училось существовать в пространстве, распознавать себя, понимать, где я, а где мир вокруг.

Первые движения были на четвереньках — неуверенные, шаткие, с постоянным риском потерять равновесие. Я ползал, как маленькое животное, узнавая мир через прикосновения ладоней к полу, через столкновения с ножками стульев, через собственные шлепки и смешные, резкие остановки. Каждое новое движение сопровождалось падениями: я стукался лбом о низкие края мебели, сбивался с траектории, падал на бок или на спину — и снова упрямо поднимался, словно в самой ткани моего маленького тела уже было зашито стремление идти вперёд.

Настоящая акробатика начиналась, когда мама и папа брали меня под руки. Их ладони — тёплые, надёжные, широкие — становились моими первыми перилами. Мама смеялась и подбадривала:
— Давай, Димочка, ещё немного! Ты почти выпрямился!
— Старайся, крошка, — добавлял папа, слегка наклоняясь, чтобы поддержать меня. — Ты сможешь!

Папа стоял напротив, словно мой первый горизонт: достаточно ли далёкий, чтобы тянуться, но достаточно близкий, чтобы не упасть.

— Смотри, как он старается! — радостно говорила мама, глядя на меня. — Какой у нас смелый мальчик!

Папа улыбался, чуть прищуриваясь:

— Ещё месяц — и будем за ним бегать.

И в этих разговорах, в их голосах, в их улыбках я впервые почувствовал поддержку мира. Мир, который был одновременно огромным и непостижимым, впервые стал местом, где я ощущал заботу, безопасность и радость движения.

ГЛАВА II. ПЕРВЫЕ ОТКРЫТИЯ 

Зеркало
В полутора года со мной произошло тихое, почти незаметное чудо — я впервые узнал себя в зеркале. До этого отражение казалось мне другим мальчиком, живущим по ту сторону стекла: похожим до последней черты, но словно отделённым тонкой, невидимой пеленой. И вот однажды, заметив на щеке маленькое пятнышко и машинально дотронувшись до него пальцами, я увидел, как отражение делает то же самое, в ту же секунду. Внутри что-то едва слышно щёлкнуло, будто пазл встал на место, и я впервые подумал: «Это — я».

Гул под черепом
Я часто, лежа на кровати, закрывал ладонями уши и глаза и начинал тихо гудеть — протяжно, чуть вибрируя горлом: «м-м-м… м-м-м…». Иногда звук переходил в почти свистящий полутон, будто я пытался поймать ускользающую волну: «у-у-у…». В этих звуках было что-то от кошачьего мурлыканья — то же ровное внутреннее дрожание, которое создаёт вокруг себя ощущение тепла и безопасности. Гул расплывался по голове, стелился под черепом, как тёплый туман, и я растворялся в этом внутреннем дрожании так же естественно, как другие дети растворялись в игре. Это был мой крошечный космос: стоило отсечь внешний мир, как внутри начинали звучать собственные ритмы — кровь, пульс, тёплые подземные токи.

Мама иногда прислушивалась из соседней комнаты. «Опять поёт себе», — говорила она с лёгкой улыбкой, будто это было чем-то вроде моего фирменного ритуала. Папа чаще выглядывал в дверь, чуть нахмурившись: «Ты там не заболел?» — но, видя, что я лежу спокойно и лишь гудю себе под нос, махал рукой и отходил: «Ну ладно, странник…» Их реакции были разными, но обе — тёплыми, домашними: мама воспринимала мои звуки как игру, папа — как странность, не требующую вмешательства.

Я не знал слов ни «медитация», ни «транс» — просто входил в свою эхо-камеру, где всё существовало через звук, тепло и вибрацию, где мир сводился к мягкой пульсации внутри головы, к приглушённому гулу, в котором растворялись страхи, ожидания, даже само чувство времени — так, как кошка растворяется в своём негромком мурчании.

Игры света
Одни из самых ранних воспоминаний связаны с подоконником. Родители сажали меня туда, и я мог подолгу смотреть, как просыпается мир. С рассветом всё оживало: мягкий золотистый свет скользил по листве, крышам и двору, делая воздух тёплым и почти осязаемым. Я трогал холодные рамки своими маленькими дрожащими от холода пальчиками, касался носом стекла и одновременно ощущал, как тепло солнечных лучей ласкает кожу — дрожь уходила, становилось уютно. Ловил солнечных зайчиков на стенах, изучал зимние узоры, осторожно водя по ним пальцем. Контраст холода и света, игры тени и сияния наполняли меня тихим, чистым восторгом — первыми открытиями мира.

Когда мне было два года, я так увлёкся этой игрой света, что потерял равновесие и упал с подоконника. Голова ударилась о рамку, стекло разбилось, на теле остались шрамы. Для взрослых это был испуг, тревога и крики, а для меня — смешение боли и любопытства. Но даже это не останавливало меня: я, как маленький исследователь, снова возвращался к подоконнику, к утренним чудесам света и теплу лучей на коже.

Внутренняя тьма
Меня завораживала не только магия света и теней, тепла и холода, но и тьма. С заходом солнца мир менялся: тени удлинялись, краски тускнели, контуры двора постепенно размывались, словно кто-то осторожно стирал знакомый рисунок. Темнота приходила мягко, незаметно, но неумолимо — медленно заполняла пространство, опускаясь на дома, деревья, землю. В ней было что-то одновременно пугающее и манящее, словно скрытый мир ждал, чтобы я заглянул внутрь.

Когда становилось совсем темно, я уходил в свою комнату. Залезал под одеяло, укрываясь в нём как в маленькой крепости. Мама наклонялась ко мне, целовала в щёку и тихо говорила: «Спокойной ночи, сыночек». Щёлкал выключатель — и свет исчезал.

Темнота за окном мгновенно проникала в комнату и заполняла всё вокруг. Она поглощала игрушки, книжки с картинками, узоры на стенах, сам воздух, словно собирала в себя всё, что ещё мгновение назад было частью моего мира.

Я закрывал глаза — и проваливался ещё глубже, в темноту, которая жила уже не снаружи, а внутри. Там не было ни стен, ни кровати, ни звуков ночного дома. Только мой собственный мрак — плотный, тёплый, бесформенный, в котором исчезло всё лишнее. Растворялись тело, время, шум, движения мысли. И я тоже растворялся — тихо, спокойно, будто меня и не было никогда.

ГЛАВА III. СВЕТ НАД МОЛОЧНОЙ РЕКОЙ

Моё детство прошло в сельской местности на юго-востоке Украины, когда эта земля всё ещё принадлежала огромному Советскому Союзу, занимавшему шестую часть суши. В мировую историю это время войдёт как начало конца Холодной войны — эпохи, когда США и СССР соперничали не только ракетами, но и мечтами о том, каким должен быть мир. История огромной страны рушилась и собиралась заново, но тогда я этого ещё не понимал. Все эти колоссальные перемены — распад Союза, новая Украина, первые годы неопределённости — словно происходили где-то далеко, за горизонтом. А мой маленький мир только начинал складываться: из запахов степи, света над Молочной рекой и тёплых рук родителей.

Среди бескрайней Приазовской степи тихо течёт Молочная река, словно из старой детской сказки. Она спешит к мелкому и теплому Азовскому морю, отражая в своих водах солнечный свет и лёгкий ветер степей. На её берегах раскинулся Медовый город — Мелитополь, название которого хранит эхо далёкой Эллады: с греческого «Мелитополь» значит «город мёда». Местные жители ласкового называют его медовым городом на реке Молочной, где каждый уголок дышит степью и лёгким дыханием древности.

Рядом с городом лежит село с красивым именем — Константиновка. Когда-то оно считалось самым большим во всей Украине. Именно там родилась и выросла моя мама — среди просторов, ветров и пшеницы, среди запахов трав и людей, которые знали цену труду и хлебу. Чуть поодаль раскинулось другое село, меньшее и будто прижавшееся к степи, — Вознесенка. Там родился мой отец, а позже — я и мой младший брат.

Мама была ещё совсем молодой — почти девчонкой, но уже полной нежности и терпения. Она словно воплощение заботы и домашнего уюта. Кажется, мама не могла прожить и дня, не позаботившись о ком-то и не наведя порядок в доме. Поэтому у нас всегда было полно цветущих растений, пушистых котов, крошечных собачек — и везде царил тот самый идеальный, почти сказочный уют.

Отец был лишь немного старше, но в моих глазах — всегда взрослым, сильным, почти волшебником. Долго, до самой ночи, словно сказочный папа Карло, он сидел в своей мастерской, где из податливого дерева рождались столы, шкафы и удивительные фигурки — словно ожившие сказки. Я часто бегал к нему, вдыхал смолистый запах стружки, слушал пение рубанка и наблюдал, как уверенно в его руках танцуют ножовка и стамеска.

Под одной крышей с нами жила бабушка Люба — папина мама, с руками, пахнущими хлебом и тёплым молоком. Она была как тихое солнце в доме: всегда рядом, заботливая, кормила, укладывала спать, оберегая от всего плохого.

Так сложилась наша семья — пятеро под одной крышей, где с раннего детства учили ценить труд, доброту и заботу друг о друге.

ГЛАВА IV.  СТРАННЫЕ СНЫ

Мой отец часто повторял: «Труд сделал из обезьяны человека». И я верил ему. Любил труд и с радостью помогал взрослым: работал в огороде, пас гусей, кормил поросят, водил телёнка на пастбище, подметал двор. Всё это казалось важным и настоящим — как будто я был частью большого, живого механизма, который зовётся жизнью.

Но ещё сильнее меня тянуло исследовать всё вокруг.  Особенно — самого себя. Мог часами разглядывать свои руки, лицо, глазные яблоки в зеркале и удивляться: как же много в человеке — не от обезьяны.

Однажды я услышал, что глаза — зеркало души. С тех пор каждый раз, подходя к зеркалу, пытался заглянуть в себя чуть глубже. Хотел понять — есть ли она, душа? Или это просто красивая выдумка, такая же, как история про деревянного мальчика, что стал живым?

Говорят, дети до семи лет — ангелы. Правда ли это? Не знаю. Но мне казалось, что я — не совсем отсюда. Будто прилетел откуда-то издалека. Не потому, что мне так сказали, а потому что что-то внутри — как будто знало больше, чем я мог объяснить. И жаждало понять, вспомнить, найти…

Иногда казалось, что я забыл что-то очень важное — что-то, что знал до рождения. И больше всего мне не хватало кого-то, кто бы мне это напомнил.

С людьми мне было труднее. Не очень доверял. Редко делился чувствами, избегал разговоров. Даже в маленькой компании чувствовал себя неуютно. А когда взрослые обращались ко мне — мгновенно багровел и старался спрятаться, убежать на улицу. Разговор с незнакомцем казался прыжком в ледяную воду. Своего голоса я стеснялся так, что давал дворовому другу мелочь, чтобы тот купил мне жвачку, а сам стоял у магазина, притворяясь прохожим. Произнести два слова казалось мучением.

Но больше всего я жил в ожидании чуда. Всем сердцем верил: скоро со мной случится нечто невообразимо прекрасное — как с героями моих любимых сказок. Слушая сказку про Пиноккио, мне казалось, что она про меня. И, как он, я не хотел оставаться в обычном мире и мечтал попасть в страну чудес и приключений. Уже в начале сказки деревянный мальчик, пытаясь согреться, протыкает носом нарисованный на стене очаг. Я догадывался: окружающая действительность не всегда такая, какой кажется. И с каждым днём моё любопытство, словно нос Пиноккио, росло, тянуло к чудесам, спрятанным за привычным миром.

В детстве меня часто мучили странные сны. Это были не детские страхи. Но всё, что я не мог объяснить днём, приходило ко мне ночью. Сны были не просто снами — они были продолжением тех вопросов, которые не давали покоя.

Во сне я лежал в темноте, глядя в потолок, где, будто из ниоткуда, медленно вращались огромные белые круги и шестерёнки. Они двигались без остановки — глухо, монотонно, как будто кто-то включил механизм и забыл выключить. Мне казалось, что я сам — часть этой машины. Маленькая шестерёнка, закованная в чужой ритм. Пытался вырваться, но не мог.

Бывало, я оказывался внутри чего-то огромного — длинного, бесконечного, будто чудовищного конвейера, похожего на гигантскую мясорубку. Меня втягивало, крутило, перемалывало, выворачивало наизнанку. Чувствовал невыносимую боль и полное бессилие. Но не умирал. Никогда. И всё повторялось снова и снова, как заевшая пластинка.

Это были странные сны — страшные, но до дрожи притягательные. Как будто в них скрывался ответ на вопрос, который я пока не мог задать.

Я никому о них не рассказывал. Не потому что боялся — просто чувствовал, что никто не поймёт. Но где-то в глубине души ждал, что кто-то подойдёт, заглянет в глаза и тихо скажет:
— Ты не такой, как все. Мы это знаем.

Даже если это было тревожно — я вздохнул бы с облегчением. Правда, даже странная, всегда легче, чем вечное чувство, что чего-то не знаешь о себе.

Иногда, когда мама звала с кухни или отец — из мастерской, сердце замирало: а вдруг сейчас? Сейчас они расскажут всё, чего я так долго ждал. Но… они просто просили вынести мусор или помочь с братом.

Никто ничего не рассказывал.

Пока мама возилась с моим младшим братом, отец в свободные часы читал. Он любил книги про ясновидящих, экстрасенсов и предсказателей будущего. У нас дома всегда можно было найти журналы и газеты с заголовками вроде: «Невероятно, но факт». Именно из отцовских книг я впервые узнал, что бывают люди, способные читать мысли. Что есть будущее — и его можно увидеть. Что кто-то умеет останавливать время.

Я мечтал стать таким человеком. Ясновидцем. Особенным. Иногда часами гулял один — по двору, по улице, в парке. И представлял, как в небе появляется летающая тарелка. Она медленно опускается на землю. В люке — силуэты. Один из них машет мне рукой:
— Дима, мы нашли тебя. Наконец-то. Полетели домой.

И я, не раздумывая, шагаю внутрь, закрываю за собой люк — и улетаю прочь. Туда, где всё ясно. Где всё просто. Где я знаю, кто я есть.


ГЛАВА V. МОЯ БАБУШКА – ВЕДЬМА

Папа и мама много работали, поэтому за мной и братом следила бабушка Люба. Именно с ней я проводил больше всего времени.

Бабушка родилась в разгар Второй мировой, когда юг Украины называли «житницей Европы». Зимой, чтобы не замёрзнуть, она вместе с сёстрами ночевала в холодном хлеву среди коров и свиней. Школу окончила только до шестого класса, затем пошла работать дояркой на ферме.

Она рассказывала, что во время насильственной коллективизации советская власть забрала у её родителей скот, зерно и имущество, заставляла работать в колхозе бесплатно. Поэтому когда в 1941 году в село пришли немецкие войска, многие встречали их хлебом и солью — не из симпатии, а из прагматичной надежды сохранить хозяйство. Родители бабушки пережили голодомор и войну, а она сама голодала и в послевоенный период. Советских освободителей встретили также без радости: память о голоде и репрессиях оставила глубокое недоверие.

Бабушка всегда вставала до рассвета: кормила коров, работала в огороде или на кухне и ложилась спать первой, провожая уходящий день.

Как-то, сажая с ней картошку, я спросил: Солнце вращается вокруг Земли или Земля вокруг Солнца? Бабушка ответила неправильно. Я рассмеялся и сказал ей об этом. Она махнула рукой — какая, мол, разница. Эти знания всё равно не помогут нам быстрее посадить картошку.

Зато бабушка знала огромное количество примет. Почти все они были плохими — сулили неудачу, ссору или несчастье. Больше всего этих примет я узнал от неё за столом.

Если я садился за угол, бабушка сразу просила пересесть: иначе не женюсь.
Если оставлял недоеденный кусочек хлеба — настаивала доесть, иначе невеста будет непутёвой.
Если кто-то рассыпал соль, её срочно посыпали сахаром — чтобы не было ссоры.
Если нож лежал остриём вверх, им нужно было трижды постучать по столу — чтобы отвести беду.

Нельзя было есть, глядя в зеркало — «съешь свою красоту».
Разбить зеркало считалось одной из самых страшных примет — хуже, чем пустое ведро или чёрная кошка, перебежавшая дорогу.
Запрещалось выносить мусор после заката.
А если я говорил какую-нибудь глупость, бабушка останавливала меня коротко и жёстко:
— Не каркай. Типун тебе на язык.

По секрету, шёпотом, она рассказывала, что наша соседка — баба Надя — сглазила помидоры завистью, поэтому в этом году они не уродились.
Когда заболела корова, объяснение было тем же.

Иногда мне казалось, что все бабушки на нашей улице, включая мою, — ведьмы. Не книжные, с мётлами, а тихие, сельские. Они вставали затемно и ложились спать раньше всех, словно жили по какому‑то своему, тайному времени. И пока мы с родителями по ночам спокойно спали, бабушка, как мне представлялось, вела невидимую работу: охраняла дом, семью, скот и огород, отводила сглаз, порчу и проклятия, которые могли прийти от других соседских бабушек — через заборы, дымоходы и тёмное небо со звёздами.

Причём ведьмой бабушка стала не сразу. Я понял, что это произошло после ухода дедушки: она решила не искать ему замену, а сосредоточить всю энергию на доме и семье, защищая нас от завистливых и злых взглядов соседей.

То, что бабушка — ведьма, подтверждало и её спокойное отношение к темноте. Она часто сидела одна в комнате без света, совершенно не боясь тьмы. А ещё у нас туалет был на улице, возле огорода. Мы с мамой и братом порой боялись туда идти, и папа обычно сопровождал нас, включал свет и стоял на страже. Бабушка же шла сама, без фонаря, словно ночные тени ей нипочём. Ну точно ведьма. 

Мама и папа знали меньше примет, но в некоторые тоже верили.
Мама не разрешала ходить по дому в одном носке или тапке. Когда зашивала на мне одежду, требовала, чтобы я держал в зубах катушку с нитками.
Отец никогда не здоровался через порог и не одалживал деньги после заката — плохая примета.

Хороших примет я знал всего три: радуга на небе, птичка накакала и приснился навоз — все они к удаче. А ещё были два магических приёма: перекреститься и скрестить пальцы на руках. Я, правда, никогда их не использовал — считал, что если удача и придёт, то непременно сама найдёт меня, без всяких ритуалов.

Когда я спрашивал у отца, как вообще работают все эти приметы, он отвечал, что не знает. Люди, мол, веками наблюдали за жизнью, за природой, за вещами — и вывели закономерности. Поэтому к народной мудрости нужно прислушиваться.

Также бабушка рассказывала, что у нас в доме живёт домовой. Она слышала его шаги, видела, как дёргалась кухонная занавеска. Рассказывала, что по ночам чувствовала его волосатые руки и грудь, что он пытался её душить. Чтобы задобрить домового, она иногда ставила в угол блюдце с молоком. 

И ещё она говорила, что в нашем селе есть дома, в которых никто не живёт, потому что они прокляты. Там люди болеют, с ними постоянно случаются несчастья, и потому такие дворы пустуют годами. Я и сам видел их: заросшие, тихие, с перекошенными воротами, на которых прямо так и было написано краской: «Этот дом проклят».

Я сам не замечал связи между приметами и реальными несчастьями. Но при случае некоторые всё же старался соблюдать.
На всякий случай.
Мало ли что.
А вдруг.

Наши древние предки тоже жили в мире, полном непредсказуемости и опасностей. Земля тряслась, гром гремел, реки разливались, звери нападали — и тогда люди придумывали мифы и верования, чтобы хоть как-то понять и объяснить происходящее. Они связывали дождь с гневом богов, солнечные затмения — с предвестием беды, а болезни и неурожай — с проклятиями духов или злых сил.

Когда жизнь кажется слишком непонятной и непредсказуемой, она пугает. Приметы давали моей бабушке, родителям и мне ощущение, что порядок всё-таки существует: если поступать правильно, беды можно избежать. А если что-то случалось — значит, сам виноват, мир ведь предупреждал. Даже те, кто не верил в приметы до конца, всё равно им следовали — просто потому, что так становилось спокойнее.

Это магическое мышление передавалось от поколения к поколению: от бабушки к родителям, от родителей — ко мне. Оно давало иллюзию контроля и безопасности там, где на самом деле его не было. Но с каждым новым поколением эта вера ослабевала, и к моему времени от неё остались лишь привычки — почти без веры, но ещё по инерции.

ГЛАВА VI. НАШ ДОМ КАК ЦЕНТР ВСЕЛЕННОЙ

Наш старенький сельский дом, в котором выросла бабушка, а потом и мой отец, стоял недалеко от речки, на тихой улочке, когда-то состоявшей всего из девяти домов. Для других это была окраина села, а для меня — целый мир. Когда я научился считать, пересчитал каждый двор, измерил длину улицы шагами. Вся улица казалась живой, мягко обнимающей меня, слушающей и откликающейся на каждый мой вдох. Наш дом был в центре, и я верил: это не случайность. Здесь сходились все дороги, здесь начиналась моя маленькая Вселенная.

В двухстах шагах от дома журчала речка Молочная — туда я летом бегал босиком, учился плавать и ловить рыбу руками. В полутора тысячах шагов начиналась школа, где из первых букв складывались слова, а из слов — понимание того, как устроены люди. А в пяти тысячах — Старобердянский лес, куда мы с ребятами убегали в поисках приключений. Лес казался диким, таинственным, почти волшебным и всегда немного опасным. Именно там, под свист ветра и скрип сосен, мой отец вместе с мужиками, словно партизаны, «добывали» под Новый год ёлки. Иногда лесник стрелял солью, и тогда кому-то ощутимо щипало в заднице по дороге домой. Но без ёлки никто не возвращался.

На нашей улице в каждом дворе жили трактористы и комбайнёры. Люди с мозолистыми руками и обветренными лицами. Работали с утра до ночи, а вечером отдыхали — кто рюмкой, кто дракой, а кто и тем и другим сразу. Женщины наливали себе домашнее вино, мужчины — самогон. Отец пил редко — по праздникам и только «для красноречия», как он говорил. Самогон гнал сам: собирал аппарат из кастрюль, трубок и краников, словно конструктор. В селе это был не просто напиток — почти валюта: им рассчитывались за вспаханный огород, за подвезённую солому или за починку трактора.

Через дорогу жил тракторист дядя Вова. Бутылку самогона он прятал в почтовом ящике — словно держал там своего зелёного змия. Я бегал к ящику за журналами, а он — за своим «лекарством». Делал пару глотков, осторожно возвращал бутылку на место, потом обнимал меня и виновато шептал: «Димочка, это плохая привычка, не повторяй». И я ему верил.

Его лучший друг, дядя Коля, уже не справлялся с змием. Он пил больше всех и звал меня Динамитом. Не раз я видел, как его волокли по дороге или как он лежал без сознания в нашем садке, брошенный и пустой. За ним, ругаясь и плача, приходила его мать — бабушка Надя. Дядя Коля умер от цирроза, не дожив и до пятидесяти. Так и не женился.

Однажды на нашей улице случилась трагедия, о которой говорили годами. Летом после ссоры женщина выбежала из дома, спасаясь от побоев. Пьяный муж бросился за ней. Во дворе у них был глубокий колодец — метров одиннадцать. В темноте ему почудилось, что жена туда упала. Он заглянул, позвал её — и сам сорвался вниз. Разбился насмерть. Соседи прибежали, мужчины, в том числе мой отец, почти час вытаскивали тело. Хоронили всей улицей.

По соседству жил дядя Боря. В восемнадцать его забрали в Афган. Вернувшись, он пошёл работать на скотобойню. Про войну не рассказывал — только сжимал зубы. Когда отцу нужно было зарезать свинью, он звал дядю Борю. Тот связывал животное и вонзал нож в сердце. Иногда свинья вырывалась и, визжа с ножом в боку, носилась по двору. Я тогда прятался в доме и зажимал уши. Но сало любил — особенно шкурку: солёную, скрученную в трубочку, с хлебом — настоящее лакомство. Дядя Боря иногда пил свежую свиную кровь. Просто набирал её прямо из брюха свиньи кружкой и делал неторопливый глоток. Словно так и должно быть. Он же научил меня играть в шахматы. Дядя приходил к нам с шахматной доской, и мы с ним по много часов играли сидя на кухне.

Родовое поместье
Для нашего рода дом на Девятке тоже был тихим центром притяжения, чем-то вроде родового поместья, хотя никто из взрослых так его вслух не называл. Но именно здесь сходились все линии семьи, и здесь мы ощущали себя частью одного корня.

На праздники у нас дом собиралась почти вся родня: бабушки и деды, дяди и тёти, и наши одиннадцать кузенов — вместе со мной и братом. Двор наполнялся голосами, беготнёй и весёлой суетой вокруг стола, где всё время кто-то смеялся.

Летом мы выезжали в лес. Машины загружались корзинами с едой, мячами и покрывалами. На поляне разжигали костёр и жарили шашлык: дым впитывался в одежду, смешиваясь с запахом сосен, а сок стекал с подрумяненных кусочков мяса. Кто-то играл в мяч, кто-то ловил стрекоз, кто-то просто лежал в траве, слушал кваканье лягушек в камышах и смотрел в ровное голубое небо.

А когда становилось особенно жарко, мы ехали на Азовское море. Ставили палатки прямо на берегу, ходили босиком по тёплому песку, собирали ракушки и медуз, а по ночам лежали у воды и смотрели на звёзды — такие яркие, что казалось, стоит протянуть руку — и дотронешься.

Сад, дорожки к реке, дым костра — всё это стало частью памяти, где переплелись голоса и лица. Дом у реки был точкой, где мы ощущали себя целым родом. С годами это ушло: семьи разъехались, традиции растворились. Но стоит мне вспомнить тот двор — и всё возвращается: смех, тепло, ощущение, что мы были вместе.

Это и было наше родовое поместье. Место, где началась моя Вселенная.

ГЛАВА VII. ЛЮДИ ИЗ ДРУГОГО МИРА

В детстве я часто простывал. Стоило немного замёрзнуть — на губах появлялись вавки, на глазах — ячмени.  Однажды зимой мы всей семьёй поехали в Мелитополь на рынок. Отец припарковал наш бежевый «Запорожец» и заметил на стоянке старого знакомого — странного человека, которого в селе называли «шептуном». Он лечил не таблетками, а шёпотом, будто обращаясь к невидимым силам.

Отец взял меня за руку и подвёл к нему, показал воспалённый глаз и попросил помочь. Человек отвёл меня в сторону, поднял руку, загадочно показал «кукиш», прикрыл рот ладонью и тихо зашептал что-то почти неслышное — больше дыхание, чем слова. После чего заявил отцу, что это мой последний ячмень и больше у меня их никогда не будет.  И я ему верил. Больше этого шептуна я никогда не видел, но запомнил навсегда. Он был странным, не таким, как все, словно с иного мира — одновременно пугающим и притягательным.

Мой отец хоть и верил в магию, но решил не полагаться только на силу “шептуна” и чтобы  укрепить мой иммунитет начал приучать меня к физкультуре — во дворе соорудил турник. Сначала я просто висел на нём, пытался подтягиваться, постепенно втянулся. Позже он отлил для нас с братом чугунные гантели и блины. Я тренировался каждый день и вскоре подтягивался больше всех ребят на улице.

Кроме этого дядя Боря приучил меня бегать по утрам и обдавал ледяной водой. Сначала я протестовал, потом привык, и вскоре уже сам бегал к реке, окунаясь в холодные волны. С тех пор спорт стал моим верным спутникам на всю жизнь.

А потом случилось чудо: у меня действительно ячмени больше не никогда появлялись, как бы сильно я ни мёрз. И хотя сейчас я знаю, что это благодаря регулярным занятиям спортом и закалке, тогда я был убеждён, что это работа  “шепнута” – для меня это стало доказательством того, что магия существует. 

На соседней улице жил ещё один необычный человек. Зимой я часто видел его купающимся в проруби — бородатый мужчина с мягкой, загадочной улыбкой, будто хранил знания, недоступные детям. В селе его знали как пчеловода и целителя. Он ухаживал за пасекой и каждое утро бегал к реке.

Говорили, что у него был дар: прикладывая ладони к больному месту и шепча слова, которых никто не понимал, он мог облегчить страдание. К нему обращались люди со всего села. Кому-то это помогало, кому-то — нет. Каждое лето он уходил жить в лес на несколько недель, будто искал связь с природой и самим собой.

Иногда на берегу попадался сельский целитель. Я наблюдал за ним издали: хотелось быть похожим, обладать его тайным даром. Но к нему я никогда не подходил. Он пугал и манил одновременно — словно между нами проходила невидимая граница, которую я не смел переступить, а таинственные способности его ладоней оставались недосягаемым чудом.

ГЛАВА VIII. ШКОЛА И ГИПНОЗ НА БИОЛОГИИ

Моя школьная жизнь совпала с моментом, когда Украина обретала независимость. Старшеклассники всё ещё носили советскую форму и красные пионерские галстуки, а на стене актового зала висела цитата: «Учиться, учиться и снова учиться. В. И. Ленин». Я помню, как мы помогали учителям труда и физкультуры выносить на школьную свалку красные флажки СССР, коробки со значками с загадочными буквами ВЛКСМ и портретами Ленина — символы уходящей эпохи. Все эти вещи казались одновременно странными и значимыми, маленькими остатками мира, который постепенно растворялся перед моими глазами.

Юг и восток Украины исторически были русскоязычными, и для моей семьи родным тоже оставался русский язык. С началом независимости страны во всех школах к урокам русского языка и литературы добавились занятия на украинском. Большинство учебников ещё оставались на русском, но от учителей требовали вести уроки на украинском, а от детей — отвечать на нём. Не всем детям давалась такая двуязычность легко: многие терялись, стеснялись, путались словами, но потом это стало привычкой.

С первого по третий класс нас учила старая, закалённая в советской школе учительница, которую педсовет пытался отправить на пенсию. Она твёрдо заявила: «Ни за что! Я буду учить детей до последнего вздоха!» Так нам достался её последний класс. Её дом стоял прямо напротив школы, и казалось, что школа была продолжением её дома, а мы — частью этой строгой, но живой семьи.

Раису Григорьевну невозможно было не заметить: седые волосы, взгляд одновременно строгий и проницательный, голос, который удерживал внимание без усилий. Попробуешь вертеться за партой — и окажешься под её «волшебной хваткой». Тогда это казалось страшным, но теперь вижу в этом заботу — способ направлять нас и держать в поле внимания.

Особенно запомнился Ян, которому правописание давалось мучительно трудно. После каждого диктанта она вызывала его к себе, указывала на «кривые» пальцы и стучала по ним указкой. Ян плакал, клялся исправиться, а она рассказывала истории из своей юности — о директорах, которые пороли детей ремнём. В её голосе звучала грусть и что‑то почти радостное: сила и стойкость, которую она хотела передать нам.

На уроках мы учили правила и стихи наизусть. Кто не справлялся, оставался после уроков, пока не выучит идеально. Закрытые окна, плотные двери, сосредоточенные взгляды — каждый урок превращался в испытание на терпение и внутреннюю стойкость.

Педсовет в итоге признал, что здоровье учительницы не позволяет продолжать работу, и тихо отстранил её на год раньше срока. И всё же, несмотря на крики, строгие взгляды и послеурочные «сессии», Раиса Григорьевна оставила в памяти тёплый, почти осязаемый след. Она учила нас самоотверженно, без компромиссов и с железной дисциплиной, и благодаря ей я получил не только знания, но чувство ответственности за каждое задание.

В школе я был единственным и круглым отличником — как будто по какому-то странному недоразумению. Учитель украинской литературы торжественно зачитывал мои сочинения на педсоветах, словно докладывал о редком природном явлении, а я в это время старательно делал вид, что меня здесь вообще нет. Учительница русского языка называла меня «солнышком», и мне каждый раз хотелось оглянуться: вдруг она обращается к кому-то другому. Вместо гордости я испытывал неловкость и лёгкий стыд — как человек, которого публично хвалят за подвиг, о существовании которого он сам не подозревал. Помню один урок, когда она дала нам домашнее задание: выучить наизусть длинный отрывок из повести Николая Гоголя “Тарас Бульба”:

«Степь чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, было зеленою, девственною пустынею.»

Отрывок был красивым, а Гоголь — замечательным писателем. Но меня смущало, что Украина тогда называлась Новороссией или Малороссией. В этих словах слышался имперский оттенок, уничижительный по отношению к моей земле. И даже в детском сознании это вызывало тихое сопротивление — ощущение, что историю моей страны нельзя сводить к чужим ярлыкам.

Моими любимыми предметами были биология и философия. Биология объясняла, как устроено человеческое тело, раскрывала его закономерности и механизмы. Философия открывала мир идей — представлений о жизни и устройстве вселенной, не ограниченных ни рамками религии, ни законами науки.

Но больше всего в школе мне запомнились именно уроки биологии, а точнее – то, что иногда происходило на них. Наш учитель был человеком необычным: весёлым, образованным и в чём-то даже загадочным. Он преподавал так энергично, что даже самые сонные оживали. Помимо школы он был депутатом сельсовета и всерьёз увлекался гипнозом.

Однажды на уроке он решил продемонстрировать нам свои «умения». Сначала это выглядело почти как шутка: он спокойно попросил кого-то из класса сесть поудобнее, закрыть глаза и сосредоточиться на дыхании. Через минуту атмосфера в классе менялась. Некоторые ребята начинали странно шевелиться, их руки дрожали, глаза блуждали куда-то вдаль. Учитель медленно ходил между ними, тихо направляя: «Представьте, что вы на берегу реки… слышите шум воды… чувствуете прохладу под ногами…»

И тогда случалось невероятное. Ребята начинали видеть образы, которых вокруг не было. Кто-то словно ловил рыбу, кто-то прогуливался по лесу, а кто-то стоял на вершине горы, ощущая ветер на лице. Мы, стоя рядом, наблюдали это превращение, ловили каждое движение, каждую эмоцию на лице одноклассников. Я помню, как наш тихий и скромный Саша стал грести воображаемой удочкой и радостно кричал: «Ух ты, щука! Щука!» — и весь класс взорвался смехом.

Учитель с улыбкой и лёгкой насмешкой в глазах тихо комментировал: «Вот видите, какие у нас внутренние миры…» Он не просто показывал гипноз — он показывал, что мир можно пережить не только глазами, но и сознанием. Для меня это стало словно открытием двери в тайный коридор: тихая магия, в которой реальность и воображение переплетались, где невидимое становилось ощутимым, а привычное — загадочным. И стоило лишь заглянуть туда, как манящее чувство любопытства тянуло меня дальше, к неизвестному, к чему-то чуждому и вместе с тем притягательному, словно невидимые нити тянули меня за собой, обещая открытия, которых ещё никто не видел.

ГЛАВА IX. СТРАНА ДУРАКОВ И ЗОЛОТОЙ КЛЮЧИК

В девяностые и начале нулевых Украина находилась в странном состоянии — как будто кто‑то выдернул фундамент из‑под дома, а стены ещё держались по инерции. Советские лозунги исчезли, вера в светлое коммунистическое будущее рухнула, а завтрашний день оставался пустой страницей. Люди ощущали вакуум, который невозможно было заполнить ни вещами, ни словами. Хотелось чего‑то, что вернёт ощущение смысла. Хотя бы маленького. Хотя бы ненадолго.

И в этот момент на экранах появились они — провидцы и телемаги: Ванга, Джуна, Чумак, Кашпировский. Будто кто-то шепнул стране: «Не всё потеряно. Есть тайная сила». Собственных телеканалов у Украины тогда почти не было, эфир только складывался, и большая часть этих мистических сеансов приходила из Москвы. Лица новых «шаманов» — спокойные, сосредоточенные — становились частью повседневности, словно несли с собой знание, которого всем так не хватало.

Ванга — слепая болгарская ясновидящая, чьи «пророчества» десятилетиями распространяли через слухи и книги. В реальности её видения были результатом тонкого психологического внушения, умения слушать и возвращать людям то, что они хотели услышать. Но люди верили: в её голосе была тёплая уверенность, а в слепоте — символ откровения. Она склоняла голову и говорила:

«Если я скажу людям всё, что вижу и знаю, они тотчас же захотят уйти из этого мира. И вы даже не догадываетесь, чему меня сделали сопричастной…»

Слова, построенные так, чтобы не сказать ничего и одновременно — всё.

Джуна была актрисой по профессии, воспитанной в школе, где каждое движение — это язык, пауза — средство влияния, а взгляд — тщательно выверенная стратегия. Перед камерой она удерживала внимание без усилий. Её «целительство» походило скорее на сценический перформанс, чем на медицинскую практику: лёгкое наклонение головы, медленные, плавные движения руки, мягкий, обволакивающий голос.

— «Я чувствую вашу боль. Но всё поправимо.»

Толпа повторяла это почти как молитву: «Да, всё исправим…»

Анатолий Кашпировский — психолог и гипнотерапевт из Харькова, превративший массовое внушение в телевизионный аттракцион. На его сеансах люди падали в обморок от одного касания. Это был не дар, а мастерски поставленная работа с групповой психикой, эффект толпы, перенос ожиданий на экран.

— «Сосредоточьтесь… энергия течёт через вас…» — говорил он, и миллионы замирали перед экранами, ставя рядом стаканы воды, чтобы та «зарядилась».

Телевидение сделало всё, чтобы это выглядело как наука, как откровение. Режиссура, свет, крупные планы. И люди верили. 

Но корни этой веры были глубже.

Ещё в позднем СССР государство пыталось создать своих сверхлюдей — людей, которые видят сквозь стены, останавливают боль прикосновением, двигают предметы силой мысли. Это было не фантазией — это было частью национального соревнования: если мы покорили космос, подчинили энергию атома, значит, должны покорить и человеческое сознание.

Лаборатории, приборы, отчёты.
Фотографии с Кулагиной, у которой двигается стрелка прибора.
Документы, подписанные серьёзными учёными.
Всё это выглядело как доказательство.

Государство не стеснялось использовать собственный народ как ресурс. Даже надежду — как инструмент.

Мой отец покупал и читал книги о Джуне и Кулагиной. Они стояли у нас на полке — рядом с учебниками, томами медицинской энциклопедии и атласом человеческого тела. Я листал их, затаив дыхание: фотографии лабораторий, провода, приборы, и среди них — женщина, над чьим столом будто бы зависала ручка или ключ. Подписи обещали многое: «биополе», «феномен психокинеза», «зафиксированная энергия мысли». Всё это выглядело как откровение, как будто наука наконец приоткрыла дверь в тайну.

Отец рассказывал о целителях, которые якобы проводили операции без ножа, «вырезали» аппендицит на глазах у публики. И в его голосе звучало то самое доверчивое восхищение эпохи, когда чудеса казались частью реальности. 

Когда мне было девять или десять, в Мелитополь приехала целительница.

Отец узнал о приезде, отложил свою вечернюю работу в мастерской, завёл запорожец и мы всей семьей поехали на встречу.

Зал был полон. Люди сидели тесно, будто вздохнуть можно было только вместе.

Моего отца и меня пригласили на сцену.

Она положила руку на моё плечо, и в зале стало так тихо, что я услышал собственный пульс. Несколько минут она водила над моей головой магические пасы руками. 

Мы купили её «заряженную» фотографию.
Дома я ставил её рядом с семейными снимками и иногда прикасался к краю, осторожно, как к чему-то живому.
Я действительно верил.
И никто вокруг не смеялся над этой верой.

Параллельно страна превращалась в «Поле чудес».

На этом фоне в стране экономический хаос. Ваучеры и акции уходили почти даром, заводы и фабрики перепрыгивали из рук в руки через тендеры и рейдерские схемы, банки и МММ пожирали сбережения обычных людей. Новые хозяева ресурсов вели себя как Кот Базилио и Алиса — хитро и цинично, то смеясь, то подмигивая, будто наблюдали за толпой доверчивых игроков:

— «Поверь, это игра», — шептали они, подмигивая, когда очередной завод уходил за копейки.
— «Не смотри так! Играешь или нет?» — хихикала Алиса, перепрыгивая с одного угольного карьера на другой.

Металлургические комбинаты продавались за символические суммы, угольные шахты переходили к новым владельцам, паспорта предприятий менялись, словно шахматные фигуры на доске. И вся страна казалась «Полем чудес», только ставки были настоящими, а монеты надежды таяли прямо у нас на глазах.

У моего отца были ваучеры после реструктуризации Мелитопольского моторного завода, где он работал деревомодельщиком. Вместе с коллегами он продал их за копейки акционерному обществу «Алые паруса». Сделка стала символом эпохи: надежды таяли так же быстро, как и ваучеры.

Параллельно отец судился с другом, который занял у него приличную сумму и деньги всех знакомых, вложив их в МММ. В итоге он потерял всё и исчез из города, оставив разочарование и недоверие.

А за этой игрой тянулись невидимые нити. Простые люди стали марионетками Карабаса-Барабаса — нового президента, который дергал их за верёвочки по своим правилам. Он стоял за кулисами, улыбался и говорил:

— «Доверяйте процессу… Главное, не ропщите».

И никто не видел, что происходит за занавесом. Весь спектакль был красив, яркий, но безжалостный, и каждый день люди играли в него, не зная правил, а лишь ощущая, что ставки — их жизнь.

Даже те, кто казался воплощением логики и расчёта, не обходили стороной мистику. Борис Березовский — профессор математики, «крестный отец Кремля» — в своей книге «Как добиться успеха в России» описывал мир, где переплетались энергия намерений, скрытые потоки влияния и магия веры в собственные силы. Он писал, что успех зависит не только от схем и формул, но и от умения чувствовать невидимые нити событий, управлять ими и доверять внутреннему чутью. Каждое действие обретало «энергетику», а хаос становился полем для тех, кто умел превращать интуицию в инструмент власти.

Павел Глоба, знаменитый российский астролог, каждую неделю появлялся на страницах газет: «Козерогам — удача в работе», «Львам — осторожность в финансах». Иногда журналисты сами составляли гороскопы по тайной директиве редактора, но страна читала их как руководство к жизни. Газетный киоск превращался в маленький оракул: куда идти, что ждать, можно ли надеяться.

Людям показывали псевдонаучные эксперименты японского ученого Масару Эмото с водой, где «добрые слова» якобы создавали красивые кристаллы, а «злые» разрушали структуру, разошлись по стране быстрее учебников. Люди ставили три стакана с рисом: «люби», «ненавижу» и «игнорируй». Смотрели на разложившиеся зёрна — и пытались понять не мир, а себя: почему всё вокруг так изменилось? куда всё делось? кому теперь верить?

А по ночам работали горячие линии «магам» и «проводникам»: кто-то спрашивал, вернётся ли муж,  кто-то — вылечится ли ребёнок, кто-то — где взять силы жить.

Это была не погоня за чудом. Это была попытка хоть на мгновение перестать чувствовать безнадёжность.

И вот в этой стране чудес, где каждый искал свой способ выбраться — кто в ваучеры, кто в алюминиевые банки, кто в «заряженную воду» — я тоже искал свой золотой ключик.

Мне хотелось стать экстрасенсом, чтобы прикоснуться к глобальному энергетическому и информационному полю. Не ради богатства и не ради удачи, а чтобы через него уловить глубокий смысл существования, понять природу человека — свою и других, найти ответы на вопросы, которые меня терзали, и приподнять завесу над тем, что скрывается за всем этим. Хотелось открыть дверь, за которой действительно есть смысл.

ГЛАВА X. ОСОБНЯК В МЕДОВОМ ГОРОДЕ

Когда мне исполнилось пятнадцать, мы переехали из старого сельского дома в настоящий особняк, стоявший в исторической части Медового города. Это был не просто дом — это была история сама по себе: высокие потолки, узоры в стиле барокко, просторная белая прихожая под стеклом, окна, через которые лился дневной свет, будто кадры из старинной киноленты. Раньше здесь жила семья петербургских интеллигентов. Главой был Владимир Меньшов — уважаемый человек, почётный гражданин Мелитополя, которому даже посвятили отдельный раздел в книге о выдающихся горожанах.

Во дворе лежала мраморная крошка, стояла массивная чугунная лавка, как в городском парке, а над качелей раскинулась виноградная арка. Дом напоминал музей — живой и дышащий. От прежних хозяев осталась библиотека: тома о театре, балете, экспонатах Эрмитажа, иллюстрированные, с красивыми цветными картинками. Я перебирал их с благоговением, перелистывал страницы с картинами Айвазовского и Куинджи.

Отец выложил двор камнем и сам изготовил чёрные кованые ворота с позолотой, словно привезённые прямо из царского дворца. Он посеял газон, посадил туи и можжевельники, а на лужайке построил деревянную беседку в виде чайного домика. Рядом журчал каскадный водопад, а среди переливов воды плавали разноцветные карпы кои, мерцая под солнцем.

Я проводил там много времени: кормил рыб, стриг газон, выгуливал овчарку. Иногда качался на качеле, а вечерами сидел в беседке, читая «Диалоги» Платона или играя на гитаре, которую освоил сам, разучивая пьесы из сборников русских романсов и стараясь уловить каждую ноту.

В моей комнате отец по моей просьбе установил книжную полку от пола до потолка. Я быстро наполнил её: Платон, Соловьёв, Лосев, Ницше, Гёте, Штайнер. Эти книги вместе с тишиной двора, шумом воды и солнечным светом через окна создавали особый мир, где я мог мечтать, размышлять и быть самим собой.

Через дорогу от нас стоял двухэтажный дом, во дворе которого всегда бегала дюжина дворовых собак. Там жили старик со старушкой — уже в летах, но такие энергичные, что казалось, будто они подсели на какой-то особый эликсир жизни. Детей у них не было, зато жизнь, по словам отца, была яркой и насыщенной.

Старушка внешне напоминала строгую, домовитую фрекен Бок: плотная фигура, аккуратность, хозяйственный вид. Но это сходство было исключительно визуальным. По характеру она являла собой её полную противоположность. Голос у неё был звонкий, задорный, почти девчачий — таким голосом не делают замечаний, а зовут на варенье или на праздник. Она всегда улыбалась и почти неизменно пребывала в отличном настроении. Казалось, внутри этой важной оболочки жила наивная, добродушная девочка, которой просто повезло дожить до старости, не утратив лёгкости.

Дедушка же напоминал французского комика Луи де Фюнеса: маленького роста, подвижный, с выразительной мимикой, словно постоянно разыгрывал сценку в театре одного актёра. Однажды он зашёл к нам во двор, и отец решил меня с ним познакомить. При нём он торжественно сказал:
— Дима, это Виталий Беликов — известный и уважаемый человек в Мелитополе. Очень умный, много читает, свободно говорит на нескольких языках, а ещё всю жизнь коллекционирует книги.

Пока отец говорил, дедушка стоял рядом и горделиво слушал, как его представляют, слегка приподняв подбородок. Затем отец добавил, что я хорошо учусь в школе и люблю читать. Услышав это, дедушка расплылся в улыбке и тут же пригласил меня к себе в гости — показать личную библиотеку.

Оказавшись у него дома, я понял: этот человек не только начитанный, но и невероятно хвастливый — в хорошем смысле, конечно. Одна стена его кабинета была полностью заставлена книжными полками, до самого потолка, а в углу стояла лестница — словно артефакт из приключенческого фильма. Дедушка ловко пользовался ею, при этом выгибаясь, как гусь на параде, и с таким пафосом рассказывал о книгах, что я невольно ловил себя на мысли: не включил ли кто-нибудь скрытую камеру.

Первым делом он показал книги, которые написал сам — например, пособие о том, как самостоятельно выучить китайский язык. Потом сообщил, что работает над большим сборником эпиграфов, потому что, как он торжественно произнёс, «эпиграфы — это дверь в другой мир». Он держал книги с такой важностью, будто в руках у него были священные реликвии, а каждая фраза сопровождалась очередным гусиным изгибом и театральной паузой.

Когда я сказал, что библиотека очень впечатляет и мне бы тоже хотелось иметь такую, он с гордой улыбкой заявил:
— Ещё бы. Если все книги на полках выложить в одну линию, получится девять метров сорок сантиметров.

Он сделал паузу, словно прислушиваясь к самому себе, потом вдруг остановился:
— Хотя… постой.

Дедушка подошёл к рабочему столу, взял две книги, лежавшие сверху.
— Их мне вчера подарили друзья, — пояснил он и, аккуратно водрузив тома на полку, торжественно добавил:
— Девять метров сорок шесть сантиметров.

После этого он посмотрел на меня с выражением человека, только что обновившего мировой рекорд, и продолжил уже строже:
— Ты можешь взять любую книгу. Но чтобы ни одна страница не пострадала.

Это прозвучало настолько грозно, что я поблагодарил и вежливо отказался, тайно подумав: если хоть один уголок загнётся — это будет конец света.

И хотя дедушка был добрым и по-настоящему эрудированным человеком, для меня он навсегда остался ярким примером того, как в одном человеке могут сочетаться чванливость и бахвальство — с улыбкой, грацией и библиотечным пафосом, от которого у впечатлительного читателя чуть не вылезают глаза из орбит.

ГЛАВА 11. Я И МОЁ ТЕЛО

Хотя я уже жил в городе, учился я всё так же в сельской школе, куда каждый день ездил автобусом. Я приходил на уроки раньше всех, и это нравилось классной руководительнице. Она считала, что я должен не только учиться на отлично, но и развивать лидерские качества, и настояла, чтобы я стал старостой класса. Эта роль была мне не по душе, но спорить с учителем я не решался и молча согласился.

Меня всё сильнее тянуло не к лидерству и внешнему успеху, а к тайне, тишине и глубине. Я снова и снова вспоминал шептуна, избавившего меня от гнойников, лесного целителя, купавшегося в проруби, и школьного биолога, умеющего гипнотизировать учеников. Их способности казались чем‑то из иного мира, и мне всё чаще чудилось, что и сам я причастен к чему‑то незримому.

Моей любимой фразой тогда была строка из Шекспира: «Пора чудес прошла, и мы ищем причину всему, что происходит». Она висела над сценой в школьном актовом зале. И я хотел найти объяснение — всему.

Первый поцелуй случился на школьной перемене в игре «бутылочка». Когда наши губы соприкоснулись, я почувствовал тепло, неловкое напряжение, странную смесь стыда, возбуждения и любопытства. В теле что-то откликнулось мгновенно, без слов и объяснений, как будто оно знало, что делать, раньше меня. Вместе с волнением я вспомнил рассказ биолога про Павлова и условные рефлексы. Вечером записал в дневник: «Потребность в поцелуе — тот же младенческий сосательный рефлекс: сначала — грудь матери, потом — палец в садике, карандаш в школе, а когда влюбляешься — хочется целоваться». Даже в такие моменты я наблюдал за собой со стороны, как начинающий исследователь человеческой природы.

Я часто слышал от людей и читал в книгах, что наше тело — всего лишь оболочка, а не мы сами. Что чувства и эмоции хаотичны, а холодный ум должен быть выше и впереди. Что телесные удовольствия уводят от истины.

Это моё тело хочет есть, а не я. Моё тело хочет спать, а не я. Моё тело хочет целоваться, а не я. Но где тогда я? Кто или что я на самом деле?

Когда я задавал этот вопрос верующим христианам, они отвечали уверенно: я — бессмертный, невидимый дух, частица вездесущего Бога. Когда же я спрашивал, что такое дух или сам Бог, мне говорили, что это невозможно объяснить словами. Бог невидим и непостижим, а потому не нужно искать доказательств — нужно читать Библию, верить и молиться. И тогда Бог якобы сам станет ощутимым, без объяснений.

Я много раз внимательно перечитывал Библию, отчаянно пытаясь найти в ней ответы. Но вместо них появлялось лишь всё больше вопросов.

Я пробовал молиться. Долго. Искренне. Но не почувствовал ничего.

Мне было жутко видеть, как люди кланяются, молятся и целуют крест, на котором висит распятый человек. В православных церквях — иконы с мрачными, измождёнными, замученными лицами и пустыми глазами, перед которыми зажигают свечи и шепчут просьбы. Я слышал о монахах, которые сознательно голодали, лишали себя комфорта, называя это укреплением духа и служением Богу. Для меня всё это выглядело не святостью, а безумием.

И всё же ощущение, что я — не тело и не чувства, во мне только усиливалось. Со временем оно переросло в странное отчуждение: глядя на своё отражение в зеркале, я чувствовал глубокое противоречие. Мне хотелось понять, каким образом я вообще подключён к своему телу — и могу ли существовать без него.

ГЛАВА XII. “ЛЕНИН” И ФИОЛЕТОВЫЙ ТУМАН

Однажды солнечным майским утром я сидел один в классе и разгадывал кроссворд. В комнату вошёл учитель математики Владимир Ильич, по прозвищу «Ленин». Ему было двадцать шесть. Уроженец Львова, говорящий на мягком западноукраинском диалекте, он по распределению оказался в нашей сельской русскоязычной школе, что стояла среди бескрайних степей. Несмотря на застенчивость и чудаковатость, «Ленин» был удивительно эрудированным и начитанным человеком, и я всегда с удовольствием беседовал с ним на отвлечённые темы. По школе ходили слухи, будто он страдает эпилепсией, возникшей из-за странных увлечений восточной философией.

«Ленин» с любопытством заглянул в мой кроссворд:

— «Поза в йоге» из пяти букв?

— Пиши: «асана».

— Подходит! Спасибо, Владимир Ильич. А откуда вы это знаете?

— В студенческие годы я увлекался буддизмом.

— А что это такое?

— Если интересно, завтра принесу книгу.

На следующий день он протянул мне том с некоторой неловкостью и тревогой. На обложке был изображён огромный человеческий глаз, а название гласило: «Борис Сахаров. Открытие третьего глаза». Передавая её, Владимир Ильич тихо добавил:

— Прочитаешь — поделись впечатлениями. Но помни: я ответственности за твои действия не несу.

Вернувшись домой, я уже не мог сдержать любопытства. Книга поглотила меня. В предисловии рассказывалось о невидимом «третьем глазе» между бровями, с помощью которого можно видеть предметы сквозь стены и даже закрытыми глазами. Далее приводился канадский эксперимент: сорок шесть студентов изолировали в абсолютно пустых комнатах, лишив слуха, зрения и возможности двигаться. Спустя часы начинались галлюцинации — яркие, словно при наркотическом опьянении.

Я читал, заворожённый:

«Если сосредоточить ум на кончике носа, вскоре появятся необычные благоухания. На кончике языка — сладкий вкус. На нёбе — виде́ния».

Автор описывал, как неделями добивался этих ощущений, и восторг от первых результатов. Я тоже решил попробовать.

Вечерами, после домашних заданий, я выключал свет, ложился в темноте и часами сосредотачивался на кончике языка. Первые дни мысли роились в голове, словно пчёлы в улье, и удержать внимание было почти невозможно. На шестой день мне удалось замедлить поток, и постепенно я стал ощущать лёгкое покалывание, порой тепло или холод, словно тело само начинало вибрировать. Прогресс шёл медленно, и тогда я сосредоточился на точке между бровями.

И вот однажды, закрыв глаза, я заметил слабый фиолетовый туман. Он колыхался под веками, мягко обволакивая взгляд, словно дышащая дымка. Иногда туман сгущался в мягкие клубки, порой расплывался в прозрачные полосы, и я почти слышал, как он шепчет, реагируя на моё внимание. С лёгким треском и вибрацией, казалось, воздух внутри меня наполнялся светом.

 «Это Аджна, шестая чакра, — сказал „Ленин“. — Если продолжишь, однажды увидишь яркий фиолетовый круг, а потом услышишь соответствующий звук». 

В науке такие явления называют фосфенами — ощущением света закрытыми глазами, возникающим от фиксации внимания на зрительных нервах. Но для меня это было больше, чем физиология: казалось, что во мне раскрывается целый внутренний мир, где туман, свет и вибрации переплетаются, открывая двери в то, что обычно скрыто от глаз и слуха.

Позже я узнал, что на уровне “третьего глаза” в мозгу находится эпифиз, или «шишковидное тело», о котором Рене Декарт говорил как о вместилище души. Это единственная несдвоенная структура в мозге, в отличие от других органов, которые парные. Он рассматривал его как «точку соединения души и тела» — посредника между нематериальным сознанием и физическим мозгом. Доказано, что при особых состояниях эпифиз выделяет диметилтриптамин (ДМТ) – вещество, вызывающее мистические переживания. Однако чтобы «открыть третий глаз» и испытать подобные состояния, требуются годы ежедневных, многочасовых медитаций. Я понимал, что пока не могу уделять столько времени, поэтому переключился на более простые практики. Освоил дыхательные упражнения, научился в шавасане вызывать лёгкую эйфорию и бег мурашек по телу, а в позе лотоса пробовал пробуждать энергию кундалини у основания позвоночника. 

Иногда во время медитаций я переживал странные состояния — потерю чувства времени, лёгкость, словно невесомость. Это были мои первые шаги в мир, открывающийся за гранью привычной реальности. 

Внешне я оставался обычным парнем. На переменах играл в футбол с одноклассниками, сдавал нормы по физкультуре, подшучивал над друзьями. Иногда девчонки переглядывались и смеялись, когда я проходил мимо, — и это давало ту самую подростковую искру радости, чувство, что ты часть их мира. Но всё чаще я мог сидеть на уроке, слушать, например, объяснения по геометрии, а в голове вдруг всплывала мысль: «А ведь все эти линии и углы — лишь отражение какой-то высшей гармонии». Или качаться дома на качеле под виноградной аркой, слышать, как течёт вода в отцовском водопаде, и ловить странное ощущение: будто мир вокруг — лишь тонкая вуаль, за которой скрывается что-то огромное и живое.

С одноклассниками я почти не делился этим. Для них я был отличником, «умником», старостой класса — человеком правильным и надёжным. Но они чувствовали во мне что-то «не от мира сего» и иногда прямо говорили: «Ты странный».

Пришла пора выпускных экзаменов. Я сдал всё на «отлично» и получил золотую медаль. Вместе с аттестатом мне выдали характеристику: «Выпускник постоянно занимается самообразованием, умело пользуется научной литературой, много читает. Систематически готовился ко всем урокам, поэтому знания глубокие и крепкие. По характеру спокойный, уравновешенный, излишне стеснительный, вежливый». Всё это было правдой, но лишь отчасти. Ни слова там не было о том, что я воспринимал жизнь иначе: как говорил Шекспир, «весь мир — театр, и люди в нём — актёры». Я ощущал себя одновременно актёром и пленником этого бесконечного спектакля. Каждый день казался маскарадом и мне хотелось не просто снять маски, а докопаться до ядра, понять, что останется после всех ролей, правил и оценок.

Эти вопросы терзали меня по ночам, а не мысли о будущей карьере  или семье. Я грезил, как докопаюсь до глубинных настроек бытия. Кто я, если убрать всё лишнее? Кто тот, кто живёт под слоями условностей? Эти вопросы звенели в голове, словно колокол в пустом храме.

В тишине своей комнаты я сталкивался с пустотой, и она была почти осязаемой. Эта пустота манила, её холодная тьма притягивала меня. Среди её шёпота и волнений скрывалось подлинное лицо — свободное от чужих ожиданий, свободное от правил. Там, в глубине, я чувствовал проблески себя настоящего.

Мой отец, хоть и верил в ясновидящих и гадалок, оставался человеком практичным и приземлённым, закалённым годами труда. Он ценил стабильность, профессию, надёжные специальности — инженеров, строителей, врачей — и был уверен: именно в этом лежит настоящая опора жизни.

Я же видел своё будущее иначе: в монастыре где-то в Непале или на склоне тибетских гор, где под утренним ветром колышутся флажки с мантрами, а я с бритой головой сижу на камне в позе лотоса, глядя в небо. Во мне нет ни тревоги, ни желаний — только тишина.

Иногда мне казалось, что отец надеется: всё это у меня временно, наиграюсь, отмедитируюсь, перечитаю своих индусов с немцами и в итоге займусь чем-то «реальным» — профессией, делом, жизнью. Но я не играл. Я искал. И сам не знал, что именно.

ГЛАВА XIII. “ТЕЛЕПАТИЧЕСКИЕ” СПОСОБНОСТИ СЕРЁЖИ 

Отцу очень не нравилось то, что у меня не было друзей. У него, как и у сказочного Папы Карло, был близкий друг и напарник по работе — дядя Коля. Именно он посоветовал отцу переехать в Мелитополь и купить дом напротив него. Они с отцом с юности трудились вместе — сначала на заводе, а потом в собственной мастерской. Столяры-краснодеревщики, они вдвоём по чертежам создавали очень сложные деревянные формы для литья, в том числе для подводных лодок, превращая точные линии и сложные детали в осязаемое мастерство.

Отец рассказывал, что часто просыпался до рассвета и, лежа в кровати, мысленно просчитывал чертёж. Я с трудом понимал даже его объяснения, а вот мой брат вскоре будет работать с ними бок о бок.

Дядя Коля был вежливым, спокойным и добрым человеком. Часто приносил нам угощения — фрукты, конфеты. Его дом и двор были ухоженными, мебель — из дорогих пород дерева. Несмотря на хороший доход, он жил скромно, ездил на чистой, но простой машине. А оставшиеся деньги, словно Уоррен Баффет — один из богатейших инвесторов планеты, — он скупал и хранил в виде серебряных слитков. 

Так вот, как оказалось, у этого дяди Коли был сын — Серёжа. Такой же одиночка, как и я. Целыми днями он сидел за книгами, играл сам с собой в шахматы, записывая ходы. Мой отец и дядя Коля решили, что мы с Сергеем во многом похожи и нас обязательно надо подружить. И дядя Коля пригласил меня в гости, чтобы познакомить со своим сыном. Нас посадили в беседке у них во дворе, и расставили за столом шахматы. Его мама принесла чай и печенье и быстро удалилась, чтобы не мешать нам. Серёжа расставил шахматы и начал — серьёзно, без лишних слов, комментируя каждый мой ход:

— Королевский гамбит — частый выбор, и здесь у белых преимущество.
— Так играл Каспаров. Он обычно развивал коней и слонов очень быстро, создавая давление на центр и открывая линии для ферзя и ладей, — объяснил Серёжа. — Такой стиль даёт белым инициативу сразу с первых ходов.

Мы играли шесть часов. Шесть долгих часов. На следующее утро Серёжа уже сам пришёл ко мне со своими шахматами и книгами о шахматах, и мы снова играли без слов почти весь день. А если и разговаривали, то только о шахматах.

У меня от этого разболелась голова. На следующие выходные всё повторилось.

Иногда Серёжа уходил в другую комнату и вслепую доигрывал партию до мата. В такие моменты мне казалось, что дело не в феноменальной памяти — он просто телепат. Сквозь стены, как ясновидящая Джуна, он будто видел весь ход партии, но молчал, не раскрывая мне своих секретов. Так продолжалось полгода, каждую субботу и воскресенье.

Но как бы ни рос мой уровень игры, обыграть Серёжу я так и не смог. Постепенно многочасовые партии начинали выматывать: одно и то же напряжение, одни и те же молчаливые ходы, он — спокойный и уверенный, я — сосредоточенный и отчаянно надеющийся хотя бы на ничью. Однажды я сказал ему, что голова болит и сегодня играть не буду. Серёжа молча собрал шахматы, аккуратно закрыл коробку — и ушёл. Больше он никогда не приходил.

Шахматы я любил и играл неплохо, но куда сильнее меня тянуло другое — книги по парапсихологии: про экстрасенсов, гипноз, телепатию. Это была настоящая одержимость. Тем более что я всё крепче подозревал: Серёжа победами обязан не только логике и расчёту. В глубине души я был почти уверен — он просто тайно овладел ясновидением. Иначе как объяснить, что он видел мои ходы ещё до того, как я сам их придумал?

ГЛАВА XIV. ДЗЭН И ТРЕНИРОВКА ЯСНОВИДЕНИЯ

После школы я поступил в местную аграрную академию на экономический факультет — по настоянию отца. А «Ленин» тем временем уволился и навсегда покинул село, растворившись в тумане моей юности. Он оставил лишь книгу и тревожное чувство, будто я прикоснулся к чему-то, чего трогать не следовало.

Учёба в академии меня не радовала, и я всё больше уходил в себя. Внутренний мир стал для меня безопасной опорой, и я углубился в медитацию, изучение раджа-йоги и дхьяны — практики полного успокоения ума и чувств, погружения в чистую тишину с целью достичь нирваны.

По вечерам я закрывался в своей комнате, гасил свет и зажигал маленькую свечу. Пламя дрожало на уровне глаз, мягко двигая тени по стенам. Я выпрямлял спину и смотрел в огонь спокойно и без моргания — это была древняя практика, тратак.

Её суть в том, чтобы развить устойчивое внимание и научиться держать образ в памяти. Когда глаза начинали слезиться, я закрывал веки и пытался увидеть «послесвечение» — световой след где-то между бровями. Со временем этот внутренний огонёк становился всё отчётливее, и я мог удерживать его уже без свечи.

В эзотерических школах тратак считают подготовкой к ясновидению, тренировкой ума, который учится замечать то, что обычно скрыто от обычного взгляда.
Вместе с тратаком я практиковал упражнения для концентрации и развития экстрасенсорных способностей. В частности, для развития телекинеза — попыток перемещения предметов силой мысли — я делал следующее.

Садился перед монетой или спичечным коробком, внимательно изучал их форму, вес, текстуру и представлял, как она медленно скользит или поднимается в моём воображении. Через дыхание и концентрацию на ладонях аккумулировал внутреннюю энергию — прану — и «направлял» её на предмет. Руки и пальцы выполняли «жесты силы», усиливая ощущение выхода энергии.

Перед каждым «экспериментом» я входил в лёгкий транс — глубокую концентрацию и расслабление, полностью исключая внешние раздражители. Мысленно повторял: «монета поднимется», «коробок сдвинется влево». Перемещений не происходило, но концентрация и внимание росли.

Для развития интуиции я использовал упражнение — угадывание черных и белых карточек. Цель была тренировать доверие к внутренним ощущениям.

Я сделал колоду из 50 карточек, половина черная, половина белая, тасовал и держал одну в руке, не открывая. Закрывал глаза или смотрел в пространство и пытался «ощутить» цвет — не логикой, а интуицией. Затем выбирал: черная или белая, и отмечал результат.

Иногда удавалось угадывать больше половины карточек, но несмотря на месяцы упражнений, закон больших чисел брал своё — долгосрочные показатели оставались близкими к случайной вероятности.

Но больше всего меня притягивали дзен-коаны — короткие парадоксальные истории, намеренно подрывающие логику и привычные когнитивные схемы. В самом дзен-буддизме есть ключевой тезис: мир, который мы считаем реальным, — всего лишь игра восприятия, иллюзия, в которую мы погружены так глубоко, что принимаем её за единственную возможную форму бытия. А любое желание, даже самое утончённое, в конечном счёте оборачивается новым витком страдания, потому что цепляет ум за очередной объект. Чтобы выйти из этой цепочки, практики дзен разработали особые техники — способы прорвать эту пелену, отвести ум от привычного «я» и позволить увидеть реальность напрямую. Коаны были одним из таких инструментов: они не предполагают ответа, их задача — довести интеллект до точки, где он бессилен, и в этой трещине возникает возможность сатори — краткого вспышечного прозрения. Я мог часами сидеть над одной фразой, возвращаясь к ней вновь и вновь, пока внутренний диалог не истончался, а сама мысль не превращалась в чистую форму внимания.

Один из коанов гласил: «Все живое пусто, пустота полна жизни». Я читал эту фразу, возвращался к каждому слову, пытаясь уловить внутренний смысл и выйти за пределы бинарного мышления. Вот ещё один пример: «Как звучит звук одной руки, когда она хлопает?» Логически ответить на этот вопрос невозможно — мозг вынужден искать нестандартный путь понимания.

После таких практик наступало чувство внутреннего раздвоения: мысли сталкивались, ломались, а мозг, словно перегретый двигатель, пытался найти порядок в парадоксе. Это состояние сохранялось и после того, как практики заканчивались — я по инерции подходил к привычным вещам и вопросам с необычного ракурса, и часто рождались неожиданные, нелогичные, порой шокирующие ответы.

Для буддистов ум — лишь посредник, временная опора, через которую сознание соприкасается с реальностью. Я ощущал это буквально. 

Но такие практики выматывали, устощали мою психику. Из-за них я погружался в прострацию — состояние, когда мозг и тело остаются напряжёнными, но «замороженными»: присутствуешь, но не действуешь, мысли текут медленно или хаотично, а реакции на мир притупляются. Мне было нужно что-то осязаемое, телесное, чтобы удерживать баланс.

Спасением стала гитара. Когда я не медитировал, я играл, выключив свет, оставаясь наедине с инструментом до поздней ночи, пока пальцы не сводило от струн. Часто засыпал, прижимая гитару к груди. Музыка стала для меня продолжением медитации — но физической, вибрационной, ощущаемой всем телом. За два года я научился играть вслепую и исполнять сложные инструментальные композиции по нотам.

Лежа в темноте, я извлекал звук и погружался в него так глубоко, что терял ощущение тела. Вибрация окутывала меня целиком, и я становился самим звуком. Иногда это сопровождалось странным физическим откликом: тело входило в состояние экстаза, и возбуждение возникало без эротических мыслей. Сначала это смущало, но постепенно я понял: дело не в сексе, а в физиологии восприятия. В моменты экстатического погружения разные зоны мозга входили в резонанс, и сознание переживало вспышку первичного, цельного, почти животного чувства жизни.

ГЛАВА XV. ОБРАТНАЯ СТОРОНА МЕДИТАЦИЙ

Первые три курса экономфака я окончил на отлично, но друзей там так и не завёл.  Свободные от пар часы я проводил в читальном зале — не за учебниками и лекциями, а за книгами по буддизму. Я искал в них смысл жизни, как будто надеялся, что среди строк можно найти ответ на всё: зачем я, зачем мир, зачем движение мыслей, зачем само существование.

Вскоре я окончательно отдалился от сверстников, перестал с кем-либо общаться. Новости, разговоры, события — всё казалось пустым, лишённым настоящего содержания. Мне не хотелось ни видеть, ни слышать людей. Не хотелось учиться, не хотелось выходить из дома.

Я начал прогуливать занятия — мог часами бродить по улицам, утопая в мыслях, не замечая ни витрин, ни прохожих. Но вскоре и улицы перестали быть спасением. Город мешал, раздражал. Я всё чаще ловил себя на желании спрятаться, уйти от внешнего мира, уйти в полную тишину, в предел внутренней темноты, где, как мне казалось, можно было обрести покой.

По утрам  мне не хотелось вставать. Хотелось лишь лежать с закрытыми глазами, уходя глубже внутрь себя, туда, где нет ни звуков, ни света, ни времени. Я лежал в комнате закрытыми глазами и  стремился достичь этого состояния — дна сознания, точки безмолвного присутствия, где остаётся только дыхание и внутренняя тьма. Но долго оставаться в комнате не мог: отец следил, чтобы я ходил на пары.

Во дворе у нас стояли два дома. В большом мы жили, а в маленьком, старом, давно никто не обитал — только пыль, тени и тяжёлая старинная мебель, оставшаяся от прежних жильцов. Именно туда я стал уходить по утрам. Чтобы не тратить силы на блуждание по улицам, прятался в дальней комнате, закрывал окна ставнями, запирал двери. Потом забирался в огромный дубовый шифоньер, садился в позу лотоса и замирал.

Там, внутри, в темноте, я проводил почти весь день. Дышал медленно, пытался растворить сознание в черноте, стать частью тишины. Это стало моим ритуалом, моим уходом от мира. Попыткой исчезнуть. Поначалу пустота манила: в ней было что-то завораживающее, обещание покоя и свободы. Практикуя дхьяну — технику медитативного самопогружения и наблюдения за дыханием — я отчаянно искал пути духовного просветления, надеялся на озарение, на то, что за пределами дыхания и тишины откроется великая истина. Но чем глубже я погружался, тем холоднее становилось. Так продолжалось полгода.

Постепенно пустота утратила мягкость и перестала быть пространством для созерцания. Она превращалась в безжалостную силу, медленно поглощающую сознание и нагружающую его невыносимой тяжестью. Вместо ожидаемой лёгкости приходило другое — глухое, липкое чувство внутреннего давления, которое росло день за днём, заполняя меня изнутри. Я ощущал, как моё «я» тает и исчезает, а напряжение нарастает, словно кто‑то сжимал меня изнутри, не оставляя ни свободного дыхания, ни покоя.

Медитации перестали вдохновлять. Всё, что они давали — это странные, порой яркие ощущения: мистическое опьянение и потерю связи с временем. Но за этим всегда следовало похмелье. Словно после ночи пьяного угара — только мой спирт был не в бутылке, а в позе лотоса.

Я начал чувствовать себя наркоманом собственной духовности: ищущим дозу тишины и транса, а в итоге получающим лишь туман в голове и холодную, всё расширяющуюся пустоту в сердце.

Я пытался заполнить пустоту, но она лишь разрасталась. Разговоры со сверстниками, дешёвое пиво на скамейке, бесцельные блуждания по парку — всё это не только не увлекало, но и делало стену вокруг меня ещё выше. Я чувствовал, что не принадлежу этому миру. И к концу этот барьер вырос настолько, что я оказался в полной изоляции — внутри замкнутый в кокон, невидимый для всех, словно за толстой непробиваемой стеной, от которой отражалось всё: смех, слова, мир. И в этой тишине отчаяние стало единственной реальностью.

ГЛАВА XVI. СРЕДНИЙ ПАЛЕЦ К НЕБЕСАМ

Южную границу Медового города огибала Молочная река. Через неё тянулся старый бетонный мост. Добравшись до него, я решил не переходить на другой берег, а свернул налево — вдоль прибрежной тропы, утопающей в хрустящем февральском снегу. Пройдя метров двести, остановился.

Не обращая внимания на пронизывающий холод и вьюгу, я снял с себя зимнюю куртку и сел прямо на сугроб у самой воды. Мне было уже всё равно.

Я отрешённо смотрел вдаль — через реку, на десятиметровый крест протестантской церкви. Потом поднял к небу уставшие глаза. Стиснув зубы — не столько от холода, сколько от отчаяния — я подумал о Будде, который, по легенде, просидел под деревом много часов, прежде чем обрёл просветление. И сквозь стучащие от холода зубы, немного театрально и удивляясь самому себе, процедил:

Господи! Вселенная! Высший Разум! Матрица! Да кто угодно! Дай хоть какой-нибудь знак!

Объясните, с какой целью создан этот театр абсурда. Кто я? Что я? Зачем я существую?

Я не сдвинусь с места, пока не получу ответ. Больше не хочу жить в этом непроглядном неведении.

Часы ползли бесконечно. Четыре. Пять. Ни одного знака — ни свыше, ни снизу. Я сидел на сугробе, промёрзший до костей, окутанный ледяным отчаянием. Дрожь пробегала по рукам и спине, зубы стучали в такт бессмысленным вопросам. С усталых, полубезумных глаз текли слёзы — горячие пятна на холодном снегу.

«Мужчины не плачут», — слышал я голос прошлого. И именно это знание — что я дошёл до края — сдавливало грудь, вызывало удушливую смесь стыда и отвращения к самому себе.

Закоченев, леденея с каждой минутой, я поднял руку к небу и показал средний палец. Не знаю, зачем. Никогда не использовал этот жест — казался примитивным и грубым. Но в тот момент он был единственным честным выражением моего отчаянного, бешеного чувства. И от нелепости жеста мне стало смешно. Я огляделся — никого нет — и облегчённо, дрожа, вздохнул.

Медленно, с ноющей от холода каждой мышцей, я натянул куртку и побрёл домой. Ветер бил в лицо, снежинки кололи глаза, но мне было всё равно. Я не решился умереть. Пустоту сменила злость — жгучая, проклятая энергия, желание во что бы то ни стало найти ответ. Она оказалась сильнее пустоты. Сильнее самого желания исчезнуть. Но я ещё не знал, где искать.

На следующее утро, в очередной раз делая вид, что иду в академию, я отправился в книжный магазин и купил там новую книгу с интригующим названием «Дианетика: Наука о разуме». Толстая, с глянцевой обложкой, она обещала открыть «секреты человеческого разума» и показать, как освободиться от внутренних ограничений.

Вместо медитации и книг по дзен-буддизму я день за днём изучал эту книгу. На страницах — схемы, термины вроде «энграмм» и «реактивного разума», инструкции по «очищению» памяти от психологических травм. Читая, я ощущал странный контраст: с одной стороны — рациональная структура и уверенность автора, будто мир подчиняется строгим законам, а с другой — ощущение псевдонаучной магии, очередная психологическая уловка.

Когда стало ясно, что меня собираются отчислить, отец вошёл в комнату. На кровати лежала эта книга. Он поднял её, посмотрел на меня — и швырнул в стену.

— Тебя хотят исключить из университета! — его голос дрогнул, но в нём всё ещё звучала твёрдость человека, привыкшего отвечать за всё. — Эта книга даст тебе профессию? Зачем ты её читаешь? Хочешь найти смысл жизни? Почему ты думаешь, что сам, за свою короткую жизнь, сможешь его найти? Люди уже тысячи лет ищут — и никто не знает. Не лезь туда. Не мучай себя. Просто живи, как все. Пообещай, что завтра пойдёшь в университет.

Я молчал. В груди было пусто, как в том старом шкафу, где я когда‑то сидел. Хотелось исчезнуть — не от стыда, а потому что его слова звучали так, будто пришли из другого мира. Я опустил голову, закрыл глаза — и лишь кивнул.

Он обратился за помощью к родственнику, преподавателю. Благодаря ему меня всё же допустили к выпускным экзаменам. Диплом экономиста я получил.

Отец хотел устроить меня в офис. По его словам, там я буду сидеть в тепле и «не держать в руках ничего тяжелее ручки». Но я выбрал другой путь — пошёл к соседу в мастерскую столяром. С отцом работать я отказался: его постоянный контроль и тяжёлые взгляды давили на меня, а мне нужна была свобода, пусть даже ценой усталости и мозолей.

ГЛАВА XVII. ВСТРЕЧА С ТЕНЬЮ

В мастерской пахло смолой и свежей древесиной, пол был усыпан стружкой, которая скрипела под ногами при каждом шаге. В воздухе висел тихий гул пил, строгальных машин и шороха инструментов. Дни тянулись по двенадцать часов, иногда без выходных, а каждая минута казалась наполненной плотной, тяжёлой энергией труда. Мы с другими столярами почти не разговаривали — каждое слово казалось лишним, как пустой звук в этом гулком, живом мире, где каждый был погружён в своё дело. Я понимал, что мне с ними говорить не о чем: мы жили в разных реальностях. Они курили, пили, матерились, жили обычной жизнью, а я — летал в облаках, думал о других мирах.

Всё свободное время уходило на книги. Но это была уже не чистая эзотерика, а наукоподобная философия, которая обещала объяснить, в чём смысл жизни. Меня увлекли Карлос Кастанеда и Вадим Зеланд — оба создавали ощущение скрытой, многослойной реальности, но подавали её через рациональные схемы и понятные «методы». Кастанеда говорил о мире как о поле сил и внимания, где человек — воин, способный менять восприятие и «видеть» подлинную структуру бытия. Зеланд же предлагал модель реальности как набора вариантов, где намерение и внутренний вектор определяют, какую линию жизни ты выбираешь. Их идеи сочетали мистику с видимостью логики, что особенно манило: казалось, что духовные переживания можно объяснить почти научным языком. Иногда я закрывал глаза и ощущал, как запах древесины смешивается с воображаемыми мирами, раскрывающимися на страницах, и мастерская переставала быть просто помещением — она становилась тихим фоном для путешествий внутрь себя.

А потом в руки попался Ницше. «Антихрист» ударил как холодный металл: стиль — резкий, беспощадный, без попыток смягчить удары. И с каждой страницей становилось яснее: христианство не только о духовности — оно формирует человека мягким, удобным, послушным. Программирует на смирение, на отказ от собственной силы. Это осознание вспыхнуло во мне как пощёчина. В груди поднялся суровый внутренний протест — не громкий, но твёрдый, словно в первый раз я позволил себе думать собственным инстинктом, а не чужими заповедями.

Не остыв, я открыл «Так говорил Заратустра». Там всё ещё прямее: смысл жизни никто не подарит. Его нужно ковать самому. Человек обязан перешагнуть через свою слабость, вырасти сверх себя, стать сверхчеловеком — тем, кто сам создаёт ценности и сам определяет направление движения. Никаких опор, кроме собственной воли. Никаких правил, кроме тех, что ты готов отстаивать силой внутреннего стержня.

После этих книг я чувствовал эйфорию. Словно наконец вырвался из паутины, в которой когда-то едва успел запутаться. Я не просто перестал бояться примет, суеверий, «знаков свыше»— я начал играть с ними: нарочно вставал с левой ноги, сидел на углу стола, рассыпал соль, смотрел в разбитые зеркала, шёл к чёрным кошкам и пустым вёдрам. Всё, что раньше пугало, стало забавной провокацией. Мелким вызовом миру, который я больше не признавал.

Со временем в моём воображении начали появляться демоны, вампиры, изгнанники. Я сочинял истории и стихи — мрачные, полные одиночества и тайного смысла. Эти образы притягивали меня: не как зло, а как что-то более живое, сложное, раненое. Они казались мне честнее, чем положительные герои сказок — прямые, предсказуемые, без изъянов.

Я не боролся с ними — я позволил им остаться. Впустил их в себя, как часть внутреннего мира.

А потом случилось странное. Порой мне снились демоны, черти, тёмные фигуры, от которых я просыпался в холодном поту. Но однажды мне приснился кошмар, который стал последним. Он был особенным: я стоял у зеркала, и в отражении — чудовище с окровавленными клыками. Я испугался… но вдруг узнал в нём себя. Свои глаза. Свои черты.

Это был я.

Я проснулся растерянным — и больше ужасы никогда ко мне не возвращались.

Позже, читая работы Карла Юнга, я понял: в своих снах я встречался с Тенью — той частью себя, которую мы прячем, от которой отталкиваемся, которую боимся признать. Юнг называл её «тенью», ибо в ней живут подавленные желания, страхи, инстинкты, всё то, что мы отказываемся видеть наяву. Столкновение с Тенью страшно, потому что она отражает то, что мы не хотим признавать в себе, но именно через это столкновение приходит осознание и целостность.

С того дня ужасы больше никогда не возвращались: я встретился со своей Тенью и, признав её, больше не давал страху властвовать над собой.

ГЛАВА XVIII. ПОД ЗНАКОМ ТРЁХ ШЕСТЁРОК

Читая «Фауста», где герой разочаровывается в рациональном способе познать тайну мироздания и, исчерпав возможности науки, идёт на сделку с дьяволом ради встречи с Еленой Троянской — своим абсолютным идеалом женственности, — я остро почувствовал его внутренний разлом: усталость от логики, духовную жажду, тупик, в который может привести даже блестящий разум. И в этот момент я неожиданно понял, что моя собственная ролевая модель сместилась. Когда-то меня вдохновлял Будда со своей идеей иллюзорности мира, опасности желаний и практиками выхода из обмана восприятия. Но теперь вместо безмятежного пробуждения мне стал ближе Фауст — учёный, который, устав от рационального анализа, решается переступить черту, чтобы добраться до истины, скрытой за пределами формул и фактов.

Эта смена внутреннего ориентира всколыхнула старую память: в школьные годы я был влюблён в девочку, которая для меня была не человеком, а почти метафизическим символом — недосягаемой, сияющей идеей. Я берёг этот образ, как Фауст берёг мечту об Елене, боясь разрушить его прикосновением реальности.

И вот годы спустя во мне впервые возникло странное, почти рискованное желание — найти её. В этом жесте была своя маленькая фаустовская драма: рискнуть иллюзией ради встречи с реальным человеком, понимая, что идеал может рассыпаться, забрав с собой часть моего внутреннего света.

Я узнал, что она давно ходит в протестантскую церковь на окраине города. После аварии она пережила сотрясение мозга и, кажется, нашла там опору. Когда мы встретились, она согласилась провести со мной вечер — но поставила одно условие: я должен пойти с ней на служение.

И я пошёл.

Это было скорее шоу, чем богослужение. Сцена, свет, экраны, барабаны, гитары, тысячи людей с поднятыми руками, поющие Богу. Когда ведущий пригласил новеньких на сцену, она потянула меня за руку. После коллективной молитвы мне вручили Новый Завет.

По пути домой я выбросил его в реку.

После той встречи я понял, что чувства к ней давно прошли. Вернее, их и не было — был только образ. Она оказалась обычной. И это, странным образом, принесло облегчение. Я освободился не только от любви, но и от иллюзии.

А дальше началось что-то мистическое.

Надо сказать, тогда у меня были длинные волосы — такие же, как сейчас. И это безумно раздражало моего отца. Он с трудом сдерживался каждый раз, когда видел меня. И вот в тот же вечер, когда я выбросил в реку Библию, то вернувшись домой я заметил отца, который сидел во дворе, в беседке, за столом. И хотя пил он очень редко, я увидел, что он пьян и очень расстроен. Увидев меня, он подозвал меня жестом. Я подошёл, облокотился на стол, волосы упали вперёд, почти скрывая лицо, и спросил без особого энтузиазма:

— Что тебе нужно?

Он посмотрел на меня с холодным раздражением и медленно произнёс:

— Есть мужчины, есть женщины. А есть… непонятно кто. Ты кто?

Я посмотрел ему в глаза и спокойно ответил:

— Я — непонятно кто.

Он ударил меня ладонью по лицу. Не сильно. Я не шелохнулся. Только смотрел.

Он повторил вопрос, уже громче, с нарастающим гневом:

— Ты кто?!

— Я — непонятно кто, — снова сказал я.

И получил ещё один удар. А потом я тихо сказал:

— Ты закончил?

Развернулся и ушёл. Закрылся в своей комнате и больше не вышел.

К полуночи я собрал всё, что у меня было, — вещи в сумку, старый походный рюкзак. И вылез в окно. Уже на улице, с дрожащими пальцами, написал матери сообщение: мол, поругался с отцом, ушёл из дома.

Мама тогда уже давно была в разводе и жила с другим мужчиной. Она сразу спросила, где я. Минут через тридцать за мной приехал её муж на белом «Форде». Я сразу заметил номер — «6651». Мне почудилось, что это замаскированные три шестёрки. Я попытался отмахнуться от дурных мыслей и, хлопнув дверцей, пробурчал себе под нос:

— К чёрту.

С тех пор я жил у матери. Её муж относился ко мне тепло, даже по-своему с пониманием. Иногда говорил, что, глядя на меня, вспоминает себя в молодости.

Год прошёл спокойно. Я всё также работал на столярке. Пока однажды не повздорил с прорабом. Набравшись смелости назвал его дегенератом и моральным уродом, который смотрит порно прямо на работе и живёт как примитивное животное. Он гнался за мной, а я убегал перепрыгнув забор. 

Тогда муж матери пристроил меня на свой завод — дробильщиком пластика. Он был начальником цеха. Работа оказалась шумной, пыльной, но меня она устраивала. Людей — минимум, разговоров — почти нет. Зато в свободное время я мог закрыться у себя в комнате и читать. А тогда это было всё, чего мне хотелось.

ГЛАВА XIX. СКАЗКА — ЛОЖЬ, ДА В НЕЙ НАМЁК

Однажды я стоял у пыльной городской букинистической лавки, среди завалов пожелтевших страниц и искривлённых корешков, в поисках чего-то необычного. Стопки книг шатались под руками, пахло старой бумагой и лёгкой плесенью. И среди этого хаоса мне попалась странная обложка с нелепым названием: «Где зимует кузькина мать, или как достать халявный миллион решений». Автор — Мирзакарим Норбеков.

Я купил её не потому, что верил в обещания, а потому что само название выглядело вызовом — ироничным, почти издевательским. Казалось, книга подмигнула мне сквозь пыль и запах страниц, как будто знала о моей внутренней трагедии. В ней проскальзывала насмешка над моими страданиями, словно мир вместо ответов с небес подсовывал мне маленькую шутку — знак, что всё не так серьёзно, как я себе представлял.

Меня зацепили несколько абзацев, которые я тогда прочитал на одном дыхании:

«Спросите себя: “Кто я?” Подумайте основательно и ответьте. Потом снова спросите: “Кто я?” — и ответьте иначе. И так сорок раз подряд. А лучше — четыреста. Когда человек избавляется от первых ложных “я”, он входит в состояние пустоты. Это может привести к временной депрессии. Если почувствуете дискомфорт и нежелание продолжать — ни в коем случае не останавливайтесь! Секрет в том, чтобы идти дальше, пока не почувствуете легкость освобождения.

Он начал думать. Он начал думать! Он НАЧАЛ ДУМАТЬ! А потом начал понимать, откуда в нём страх — и почему он так упорно избегал встреч с его источником. Прятался за делами, заботами, масками. Он избегал… себя. Осмысления. Познания. И вот эта личность — проснувшись — начинает искать. И тогда в нём восстанавливается шестое чувство. Он начинает плакать, как ребёнок. Он начинает слышать других пробуждённых. Приходят Учителя. Их задача — не научить новому, а напомнить забытое. То, что вы уже знаете, но всегда проходили мимо. Они восстанавливают широту вашего восприятия…»

«Поговорим о знаниях. Как вы думаете, куда ушёл опыт тысячелетий? В Лету? Нет. Он никуда не делся. Просто хранится тайно. За семью печатями. Под самым вашим носом. У вас дома.

Вы удивлены? Вы — хранители огромного бриллианта, которому нет цены. Древние дервиши, постигшие великое знание, зашифровывали его в сказках, притчах, стихах. Посмотрите на свою полку — томик Омара Хайяма, Низами, Руми, Фирдоуси, Авиценны… Или «Тысяча и одна ночь». Всё это не просто книги — это учебники для посвящённых.

Вы читаете Хайяма и думаете: “Он мыслит, как я! Ну что ж, неплохо.” Думаете, он такой же, как вы. А он поставил перед вами зеркало. И вы — в нём — любуетесь собой.

А вы знали, что в те времена за глоток вина могли посадить на кол? “Вино” у Хайяма — это не алкоголь, а опьянение от истины. Его поэзия — язык тайнописи. Каждое слово — код. Не для логики, а для озарения. Чтобы понять одну строчку, иногда нужно несколько лет подготовки. И прежде чем начать читать, надо научиться — как учиться.»

Дальше в книге шёл словарь тайнописи: влюблённый — это учитель, женщина — душа спящего, кувшин — ум, принц — ученик…

Идея тайнописи и расшифровки текстов захватила меня всерьёз. Она органично сочеталась с моими медитативными практиками, где я учился глубоко концентрироваться на тексте.

Фраза «Сказка — ложь, да в ней намёк» вдруг обрела для меня почти буквальное значение. Я начал искать в сказках скрытые смыслы, тайные знаки и зашифрованные послания.

Я вновь погрузился в чтение сказок — но уже не как ребёнок, а как исследователь. Я словно раскапывал древние руины: собирал обрывки забытых знаний, разбирал символы и внутренние структуры, подолгу размышляя над каждым из них.

И чем глубже я погружался в этот мир, тем отчётливее видел — в сказках действительно что-то спрятано. Повторы, образы, алгоритмы — всё это было не случайным. Постепенно мне начали открываться неожиданные параллели.

Трёхглавый дракон, например, напоминал трёхчастную структуру психики по Фрейду: Ид, Эго и Суперэго. А путь героя через огонь, воду и медные трубы удивительным образом отражал три стадии алхимического Великого Делания — нигредо, альбедо и рубедо — а также три этапа индивидуации у Карла Юнга.

Юнг считал, что материя и сознание — это две стороны одной реальности, соединённые архетипами. Архетипы — это первообразы, общие для всех людей структуры, лежащие в основе мышления, восприятия и культуры. Это внутренние шаблоны, через которые мы понимаем мир и реагируем на него. Они проявляются в снах, мифах, религиях, сказках — и даже в современных фильмах и книгах.

Показательно, что Исаак Ньютон, прежде чем открыть законы механики и гравитации, посвятил тридцать лет жизни изучению алхимических трактатов, пытаясь постичь тайну философского камня.

В сказках герои часто отправляются в волшебные миры — в тридевятое царство или тридесятое государство. Там они встречают необычных существ: Змея Горыныча, Жар-птицу, Златогривого коня, находят молодильные яблоки, живую и мёртвую воду. И в результате обретают сверхспособности.

В сказке «Сивка-Бурка» герой не спит всю ночь, чтобы увидеть волшебного коня. То же происходит и в «Коньке-Горбунке». И тут меня осенило: а что, если это — намёк на депривацию сна? Ведь, согласно исследованиям, лишение сна может вызывать яркие видения и даже галлюцинации. Возможно, это своего рода инструкция по выходу из “Матрицы”?

Я не собирался специально лишать себя сна, но эта идея не выходила у меня из головы.

Похожие символы начали всплывать и в других историях. В «Алисе в Стране чудес» героиня идёт за белым кроликом и попадает в другой мир.

В фильме «Матрица» Нео получает на экране компьютера сообщение: «Следуй за белым кроликом». Затем он видит девушку с татуировкой кролика, которая приводит его в клуб, где он встречает Тринити — ту, кто откроет ему дверь в реальность. Кстати, имя «Тринити» переводится как «Троица» — символ божественного начала.

А теперь вспомните пасхального кролика, который якобы прячет яйца для детей. Всё это — повторяющийся образ, намёк.

Я начал всерьёз задумываться: может быть, авторы сказок, мифов и фильмов действительно передают зашифрованный алгоритм? Некий путь к особому опыту, к пробуждению, к иной реальности.

Даже у Данте в «Божественной комедии» герой сначала спускается в Лимб — промежуточное пространство между адом и раем, где обитают философы и поэты.

В современной науке есть лимбическая система — центр эмоций, памяти и мотивации. При её дисфункции у человека может развиться пограничное расстройство психики. Совпадение? Может быть. Но слишком уж этих совпадений много.

ГЛАВА XX. ТРИЕДИНАЯ ТЬМА

Вскоре меня стало преследовать число три. Оно всплывало повсюду: трёхглавый дракон, Троица, три стадии получения философского камня, три этапа индивидуации у Юнга, трёхмерное пространство, трихроматическое зрение, трёхнотный аккорд. Даже в обыденных вещах — табурет, тренога, светофор — я видел тройку. Казалось, реальность говорила со мной на своём трёхсоставном языке.

Я в прямом смысле ощущал себя героем фильма “Роковое число 23”, только моим числом стала «тройка». Она проступала повсюду, вплетаясь в сознание словно невидимый архитектор и превращая жизнь в бесконечный фрактал: каждый фрагмент повторял форму целого, и чем глубже я всматривался, тем сильнее растворялось ощущение «я».

Я начал плохо спать. Дежавю стало моим постоянным спутником: будто я уже видел всё это, будто каждая деталь мира повторяется в бесконечной петле. Тройка перестала быть числом — она стала тьмой, внутри которой я постепенно исчезал.

А потом случилось нечто, что потрясло меня до самой глубины сознания.

Была весна. Солнышко мягко согревало комнату, за окном пели птицы, всё цвело и благоухало. Моё настроение было лёгким, почти радостным — как будто весь мир был открыт передо мной. Я сидел на диване, наслаждаясь этим мгновением, когда привычная реальность вдруг рассыпалась на мельчайшие фрагменты, словно пиксели или цветные стеклянные осколки. Всё вокруг мгновенно исчезло.

Я оказался один в бесконечной чёрной пустоте. Парил в космосе, но без звёзд, без света, без опоры. Время растворилось, звук исчез, образ растворился — осталась только абсолютная пустота. Каждое мгновение тянулось бесконечно, будто пространство и время сжались в одну точку, и я стал этой точкой. В этой тьме я почувствовал себя не просто одиноким, а одновременно присутствующим в вечности, словно взгляд внутри меня обрел бесконечный масштаб, но не мог найти ни начала, ни конца.

Я попытался ощутить своё тело… но понял: тела нет. Его просто не существует. Меня охватил панический ужас. Я хотел закричать — но не мог. Крик требует голос, а голос — тело. А его больше не было. Осталось только сознание, обрывки памяти и отчаянное желание, чтобы всё это как можно скорее закончилось.

Даже несколько секунд в этом состоянии оказались невыносимыми.

Я не понимал, что произошло. Почему всё исчезло? Куда прорвалось моё «я»? Я точно знал: это не сон, не наркотический бред и не галлюцинация. Это было слишком реально.

Страх и отчаяние нарастали, заполняя собой всё вокруг — словно становились самой структурой этой пустоты. Казалось, я вот‑вот взорвусь изнутри от этого бесконечного одиночества. Когда моё сознание окончательно перестало справляться с наплывом ужаса, что‑то внутри меня оборвалось — и я провалился.

А потом вдруг снова оказался в комнате. Вернулся в тело, будто выплыл из бездны в знакомую плоть и свет.

Всё это длилось доли секунды. Но та тьма… та тьма была реальнее, чем всё, что я знал до этого.

Ещё несколько дней я не мог прийти в себя. Когда никто не видел, я просто ложился, свернувшись калачиком, и плакал.

Я попытался убедить себя, что это была просто галлюцинация. Но вскоре началось нечто ещё более странное.

Моя память, чувства, образы в голове — всё будто зажило своей жизнью. Без моего участия они развивались, усложнялись, требовали внимания и душевной энергии. Я стал заложником собственного разума.

И всё это время меня не отпускал опыт пребывания в той бесконечной тьме — словно моё сознание успело стать невольным свидетелем Большого взрыва и зарождения Вселенной. И хотя я больше не проваливался в ту бездну, ощущение ускоренного расширения куда‑то внутрь, эволюции в реальном времени, не исчезало. Казалось, что вместе с распахнувшейся когда‑то Вселенной продолжает раздуваться и мой внутренний космос.

В голове проносились образы, будто из ускоренного научно‑популярного фильма: рождение пространства, первые вспышки звёзд, вихревые облака материи, остывающие планеты, зарождающаяся жизнь. Всё это мелькало не как абстракции из учебника, а как непосредственный опыт — как будто я сам когда‑то присутствовал при становлении Мироздания.

Я шёл по улице и ловил себя на том, что мой мозг и сознание словно мне не принадлежат. Будто внутри черепа кто‑то вставил флешку, и по невидимым каналам идёт ускоренная «перепрошивка». Это ощущение было странным: одновременно манящим и пугающим, как будто открывается дверь, за которой — не только истина, но и что‑то, к чему человек не должен прикасаться.

Иногда мне казалось, что моим разумом завладели инопланетяне и экспериментируют с ним, проверяя его пределы. Или что я — объект испытаний каких‑то тайных лабораторий мира, исследующих человеческое сознание глубже, чем позволяет официальная наука.

Зачарованный тем, что происходило внутри меня, я продолжал жить так, будто снаружи всё в порядке. Для других я был обычным прохожим. А внутри — непрерывно искал знаки, сообщения, намёки; что‑то, что могло бы объяснить происходящее.

По вечерам я бродил по городскому парку, растворяясь в сумерках, словно надеясь, что именно в этой полутьме появится кто‑то, кто сможет мне всё объяснить. Поможет. Вытащит из хаоса, который устроила в голове собственная Вселенная. И было уже не важно, кто это будет: летающая таблетка, свернувшая с небес, или агенты из ЦРУ и DARPA, вышедшие из‑за деревьев и протягивающие мне руку.

Каждый день внутри меня происходили новые бури — схватки старых мыслей, рождение новых сверхидей. Внутри  всё кипело. Безостановочно всплывали образы, запахи, сцены из книг, фильмы, мифы. Всё, что я когда-либо запомнил, возвращалось — но теперь уже не как воспоминание, а как мой личный, живой опыт.

Я начинал верить, что это всё — я.

Затем мной овладело ещё более пугающее чувство: что кроме меня — ничего не существует. Ни людей, ни мира, ни прошлого. Только я и моё восприятие. Солипсизм — мысль о том, что весь мир может быть лишь проекцией моего сознания — вдруг перестал быть философской абстракцией и стал внутренней реальностью.

Я просыпался утром и словно наблюдал себя со стороны. Руки двигались, голос звучал, но всё это будто принадлежало не мне, а какому-то актёру, играющему роль моей жизни. Я шёл по улице и видел, как тело выполняет привычные движения, а я оставался лишь сторонним зрителем, запертым где-то внутри. Иногда же, проходя знакомыми дворами, я смотрел на дома, лица прохожих, слышал шум автобусов — и всё это казалось нереальным, как в фильме или во сне. Мир терял вес и фактуру, краски блекли, звуки становились глухими, будто я жил не среди людей, а в декорациях чужого спектакля.

В отчаянии я начал рыться в психиатрической литературе, пытаясь найти хоть какое-то объяснение. И нашёл: то, что со мной происходило, называлось синдромом деперсонализации-дереализации. В западной психиатрии это считалось одним из самых мучительных расстройств: состоянием, которое лишает человека смысла, загоняет в глухой угол и слишком часто заканчивается самоубийством. Но в восточных учениях то же самое описывалось иначе — как пробуждение: исчезновение «я», соприкосновение с пустотой, где рушатся границы личности и открывается то, что скрыто за ними.

Я оказался зажат между этими двумя истинами. Для врача это был симптом болезни, для монаха — знак прозрения. А для меня — медленный внутренний разрыв. Я чувствовал, как почва под ногами исчезает, как тело становится прозрачным, а сознание трещит по швам, готовое рассыпаться. Каждый день я жил на грани: шаг в одну сторону — к освобождению, шаг в другую — к бездне. И всё чаще мне казалось, что эта бездна уже раскрыла пасть и ждёт моего падения.

Моя мама, глядя на меня, говорила, что у неё «сердце кровью обливается», видя, как её старший сын добровольно заточил себя в четырёх стенах и медленно сходит с ума. Я её слышал, понимал — и даже с ней соглашался. Но изменить ничего не мог.

ГЛАВА XXI. ГОЛОС В ГОЛОВЕ

                                                                                     “У всякого безумия есть своя логика”
                                                                                                                      Вильям Шекспир

Как-то я сидел на кухне, а мама готовила обед. В голове вновь всплыла навязчивая идея «тройки», словно ждала, что я, наконец, её разгадаю. Уже тогда я чувствовал: в этой тройке скрыта первооснова всего сущего — и разложение времени на прошлое, настоящее и будущее — тоже тройка.

В тот момент эта мысль проявилась через древнегреческий миф — Хаос, Гея, Уран. Я невольно провёл параллель с христианской Святой Троицей — Отец, Сын и Святой Дух, а также с Тримурти в индуизме: Брахма создаёт, Вишну сохраняет, Шива разрушает. Всё это, казалось, текло в единой гармонии, в невидимых нитях одного космоса. 

И вдруг мысль о «третьем глазе» пришла ко мне в ином виде — не как мистический орган, а как логический принцип: тезис — антитезис — синтез.

Два глаза видят дуально, фиксируют противоположности.

А третий — это точка встречи, где напряжение между ними рождает новое, целостное понимание.

Он не отменяет старого опыта, не разрушает боль, но позволяет удерживать противоречие, пока из него не вырастет иной взгляд — шире, глубже, живее.

Тезис. Антитезис. Синтез.

Один… Два… Три…

И вдруг — ослепительное озарение.

А вслед за ним — тихий, невероятно родной и тёплый женский голос:

— Главное, чтобы тебе было хорошо.

Сначала я подумал, что это мама. Но она молчала. В комнате, кроме нас, никого не было. И тогда я понял: голос звучал не снаружи — внутри, без звука, как чувство, которое говорит само по себе. Он был живым, близким, словно исходил от кого-то, кого я знал всегда.

Меня захлестнули мощные эмоции. Я убежал в свою комнату, лёг на кровать и заплакал — как никогда прежде. Слёзы лились без остановки. Этот голос проник в самую глубину сознания, затронул самые тонкие, священные струны моего существа. Я не мог понять, кому он принадлежит. Это был самый сильный, самый светлый момент в моей жизни.

И вдруг пришло осознание: этот голос — не что иное, как живая Материя, женское, материнское начало Вселенной. Материя может проявляться по-разному — в образе Евы, Лилит, Геи, Исиды. Ко мне же она явилась в виде архетипа Полудницы.

В славянской мифологии Полудница — дух полей, появляющийся в самый зной, когда солнце стоит в зените. Она карает тех, кто трудится в жару, нарушая естественный порядок. Её изображают женщиной с длинными волосами и косой в руках. Архетип Полудницы двойственен — он и опасен, и заботлив.

Заботливая сторона проявляется как предупреждение, как страж предела: «Остановись. Ты вымотан. Душе нужен покой». Она словно дышит рядом, мягко окутывает, оберегает человека от самоуничтожения, заставляя замедлиться, передохнуть, пересмотреть путь.

Карающая сторона приходит к тем, кто не слышит её — через усталость, боль, болезнь.

Когда я подумал о Полуднице, в голове зазвучал русский романс “Очарована, околдована” в исполнении Владимира Трушина. Я понял: эти слова — о ней. Кто-то пережил подобное озарение и выразил его в песне.

Весь день строки романса звучали во мне, наполняя силой и глубиной. И вместе с ними я вспомнил о мистическом опыте Владимира Соловьёва — великого русского философа, который тоже описывал встречи с женским духом, Софией — воплощением Божественной Мудрости.

Мне захотелось не только слышать этот голос, но и увидеть его источник — тот образ, который скрывается за словами. И вдруг голос вновь проявился — мягко, но властно:

— Не пытайся. Мы с тобой разной природы. Наше существование взаимозависимо и взаимоисключающе. 

Я затаил дыхание.

— Ты никогда не увидишь меня напрямую, — продолжила она. — Но будешь чувствовать мои проявления в земных женщинах. Через них я буду ощущать тебя. Так будет лучше для нас обоих. Прими это и успокойся.

И вдруг голос мягко переменился, стал почти шёпотом, тёплым и глубоким:

— Вспомни уробороса.

Перед внутренним взором возник образ змеи, свернувшейся в идеальный круг и кусающей себя за хвост. Он появился не как картинка, а как чувство — замкнутость, бесконечное возвращение к себе, вечное рождение из собственной же глубины.

— Ты и я — не двое, — продолжила она. — Мы одно целое, которое наблюдает само себя. Я — не внешний дух. Я — это ты, обратившийся внутрь настолько глубоко, что стал незнакомым. Сознание кусает свой хвост и переживает себя изнутри. Это и есть уроборос.

Мне стало понятно: это переживание не о мистике и не о божественном откровении, а о замкнутой природе моего восприятия. Я не слышал кого‑то «другого». Я слышал собственную глубину, оторвавшуюся от привычного «я» и говорящую со мной как с отдельным существом. Как если бы разум стал слишком большим, чтобы оставаться целым, и начал разговаривать с собой, распадаясь и снова соединяясь.

— Уроборос не разрушает себя, — сказала она. — Он обновляется. Но если смотреть на это слишком долго, можно забыть, что мир снаружи всё ещё существует.

Я замер, словно время на мгновение остановилось.

— То, что ты слышишь, — не внешнее и не чужое, — сказала она. — Это глубинный пласт твоего сознания, тот уровень, который раскрывается, когда прошлые формы распадаются. Но помни: этот слой тонок. Долго оставаться в нём невозможно. В его центре — пустота. А пустота — беспристрастна. В ней нет ни тепла, ни формы, ни заботы. Это край мира, бездушная ясность, в которой исчезает «ты».

Голос стал тише, почти шёпотом:

— Поэтому возвращайся. Обратно — в тело, в реальность, в дыхание, в людей. Там — жизнь. Там — опора. Иначе ты растворишься.

Слова погасли, словно свет, медленно уходящий за горизонт. Осталась только тёплая, глубокая тишина. 

Эти слова прозвучали как благословение. Внутри всё затихло. Осталась тёплая ясность, чувство присутствия чего-то безмерно доброго и древнего. Казалось, само пространство стало мягче, свет наполнился дыханием. 

Я лежал, глядя в потолок, и понимал: границы между внутренним и внешним размылись. Материя, как дыхание мира, была везде — и во мне, и вокруг. Я впервые ощутил, что существование — это не только последовательность событий, но и непрерывный поток ощущений, переживаний, взаимосвязей. Этот опыт стал поворотным моментом: мир открылся иначе, внутреннее видение обострилось, и я понял, что способность слышать, чувствовать и интерпретировать невидимое — новая форма знания. Всё, что казалось реальностью до этого момента, теперь стало частью большого, живого, динамичного и взаимозависимого целого. 

ГЛАВА XXII. Я – БОГ

Голос, звучавший в голове весь день, а затем исчезнувший, довёл меня до крайнего возбуждения — я перестал спать. Три ночи подряд я ложился в постель, но разум не отключался. Эмоциональные всплески и провалы, как на «американских горках», истощали меня. Я терял по килограмму в день и мечтал только об одном — чтобы всё это прекратилось. Но всё лишь усиливалось.

После четвёртой ночи меня накрыло всепоглощающее ощущение: я — Бог. Не мысль, а навязчивое чувство, с которым невозможно спорить. Вся прежняя злость на нелепого создателя мира, что раньше толкала вперёд, теперь обратилась внутрь — против меня самого. Если я — Бог, значит, виноват во всём.

Я понимал, что если скажу это вслух, решат, что я сумасшедший. Но подавить это ощущение я уже не мог.

Утром я подошёл к маме на кухне и просто молча крепко обнял её. Раньше такого со мной не бывало — она удивилась и спросила, что случилось.

Я сказал, что чувствую себя Богом.

Она расплакалась и через слёзы спросила: «Если ты Бог, почему тогда причиняешь мне боль?»

Я не нашёл, что ответить.

Рассудительная часть моего мозга пыталась найти логическое объяснение происходящему, и отчасти ей это удавалось. Размышления о тройке и архетипах, похоже, активировали зоны мозга, отвечающие за абстрактное мышление и воображение, создавая ощущение внезапного понимания — озарения. Женский, материнский голос часто ассоциируется с защитой, теплом и поддержкой, ведь такие образы закреплены в лимбической системе и эмоциональной памяти с детства. Вероятно, именно из-за сильной когнитивной и эмоциональной активации мозг нашёл «эмоциональную опору»: внутренний голос зазвучал, даря чувство безопасности, утешения и близости.

Чувство «Я — Бог» возникло из синхронизации когнитивных и эмоциональных сетей, создавая ощущение единства с собой и миром. Я понимал происходящее, но не знал, что с этим делать. Трезво рассуждать становилось всё сложнее. Я терял над собой контроль. У меня началась паника.

В отчаянии я побежал в протестантскую церковь у Молочной реки. Сел в конце зала и разрыдался:
— Не хочу быть Богом… — шептал я.

Но внутренний голос твердил:
— Ты — ничто. Но ты — Бог.

Со сцены раздалось:
— Сегодня 25 декабря. Рождество Христово! Бог здесь, он — с нами!

Меня затрясло. Я выбежал и, как гоголевский Хома, который увидел Вия, но не хотел умирать, побежал теперь уже в православный храм. Купил молитвенник, поставил свечу — лишь бы уснуть этой ночью.

Дома, когда ел фасолевый суп с мясом, вдруг вместе со вкусом почувствовал боль убитого животного — как свою собственную. Словно прожил его смерть, ощутил страх и обречённость всего живого. Мне показалось, что я ем самого себя. Слёзы потекли в тарелку. Я доел суп через силу и убежал в комнату.

Среди сотни книг у моей кровати пряталась одна самая необычная — тонкая, чёрная, с нарисованной ладонью, которую я уже много лет не открывал. Переиздание 1912 года, страницы — ладони с линиями и короткое описание.

И вдруг я с ужасом вспомнил, как ещё в детстве нашёл там свою — раздвоенную, как змеиный язык, «линию ума». Толкование было коротким: однажды сойдёт с ума. Я тогда захлопнул книгу и никогда к ней не прикасался.

Я достал её, ощутил сухую пыль на обложке и пошёл на кухню. Крышка ведра скрипнула. Чёрная книжка выскользнула из рук и ударилась о дно глухо и окончательно — как приговор, которому я не дам сбыться.

Тем временем граница между мной и миром исчезла. Я чувствовал себя ветром, птицей, океаном. Улавливал вибрации, мыслеформы, духов. Материя беззвучно стонала. И в центре этого хаоса вдруг оказался я.

Но ни иконы, ни молитвы, ни книга под подушкой не помогли.

Я снова не уснул.

ГЛАВА XXIII. НЕУДАЧНОЕ РАСПЯТИЕ

Пятый день без сна. Сознание теперь разрывали навязчивые образы распятого Христа — я чувствовал себя на его месте, проживал каждую боль, каждый гвоздь, как свою собственную. Мне начало казаться, что то, что мой отец, как и отец Христа — плотники, совсем не случайно. И что моя жизнь — это завуалированная жизнь Христа. И теперь пришла очередь моего “распятия”, после которого я выйду из Матрицы. Это было невыносимо. Мозг, обычно умеющий “переключаться”, застрял. Я впервые в жизни согласился на смерть — лишь бы всё это прекратилось.

Но убить себя я не мог. Тогда пришла идея: пусть убьёт кто-то другой. Я выбрал директора завода — фигуру, олицетворяющую всё чужое и враждебное.

В обеденный перерыв я вышел из рабочего цеха, снял красный топор с пожарного щита и направился к корпусу заводского офиса, где сидели менеджеры, бухгалтеры и где был кабинет директора. Но на пути меня остановил супруг матери. Он схватил меня прямо во дворе, не испугавшись, и это сломало мой замысел. Я бросил топор,  упал на землю и зарыдал, крича:
— Прости!

Я никогда в жизни не кричал. Всегда молчал, копил в себе чувства. А тут — прорвало. Взорвался, как сверхновая. Горы эмоций, накопленных годами, рухнули. Я будто вырвался из Зазеркалья, из собственной тюрьмы. Так спокойно мне не было никогда. Я впервые по-настоящему почувствовал спокойствие.

Не надолго.

Супруг матери отвёз меня домой и всё рассказал. Испуганная мать молча достала таблетку снотворного и протянула мне. Я сжал её в ладони, потом незаметно метнул за спину, показав пустую руку, и лёг, притворившись спящим.

Но внутри всё кипело. Мания величия переплелась с паранойей. Я был уверен: моя жизнь — виртуальная симуляция, а родные — лишь её часть. Они напоминали вариации агента Смита из «Матрицы» — копии, удерживающие систему от сбоя. Поэтому они не позволят мне выйти из игры: её конец означал бы конец и для них.

Всё вокруг — жизнь, люди, семья, даже собственные чувства — казалось иллюзией. Но не такой, как в «Матрице», созданной бездушными машинами. Нет. Эту симуляцию породило моё бессмертное сознание — тоже бездушное и бестелесное, но не злое. Оно не использовало меня, а спасалось от вечной скуки, прячась в вымышленные миры.

У меня было несколько версий того, что случится, если я всё-таки выйду из игры.

Первая — я просто переключусь на другую симуляцию и забуду прежнюю: логика жанра сохранится, изменятся лишь сюжет, декорации, роли. Возможно, это будет антиутопия, как в «Матрице»: небольшая группа «избранных» — в том числе и я — окажется на условном корабле «Навуходоносор» и будет противостоять системе. Страсти, драмы, интриги — всё по канонам жанра.

Вторая — я окажусь один, в бездне, в форме чистого сознания, где время растворяется, а одиночество становится невыносимым. Тогда, спасаясь от вечности, моё сознание создаст новую игру — и снова войдёт в неё. Я вновь пройду путь с самого начала — от Большого взрыва до сегодняшних дней. И так будет всегда. Замкнутый круг. Чёртов уроборос. 

После долгих размышлений я понял: при любом исходе я ничего не теряю. Мне было страшно, но любопытство, желание докопаться до истины брало верх над инстинктом самосохранения.

Я чувствовал: зашёл слишком далеко. Достиг точки, за которой нет возврата. Отступать уже было нельзя. Да и не хотелось.

Ближе к полуночи во мне щёлкнул инстинкт «бей или беги». Я вскочил и выскочил во двор босиком. Высокие железные ворота были закрыты — я отогнул их, сломав петлю. Сам не понимал, откуда взялись такие силы, и понёсся по снегу, перемешанному с грязью. В голове звучали команды: там будет машина, там будут люди, они покажут, как выйти. Мне мерещились знаки — кадры из «Трассы 60», где дьявол ждёт героя на авто, и из «Назад в будущее», где старик на машине времени меняет судьбы. Я был уверен: со мной вот-вот произойдёт что-то подобное.

У магазина действительно стояли «Жигули». На переднем сиденье — женщина. Я влетел внутрь, на заднее сиденье. Она вскрикнула. Я умолял её успокоиться, твердил, что за мной следят. Достал телефон и начал обзванивать всех подряд с вопросом:
— Что написано на дуле?

Этот странный шифр родился из детской памяти: когда-то шептун показывал мне дулю. Мозг превратил воспоминание в игру слов — «дуля» и «дуло». Правильный ответ был один: «На Берлин». Но никто не ответил верно. В трубке смеялись, спрашивали, не пьян ли я. Я отложил телефон и стал ждать знака.

В это время к машине подошёл мужчина — видимо, её муж. Он рывком распахнул дверь и попытался вытащить меня наружу. Я вцепился в сиденье, как зверь.

Мозг выдал новую инструкцию: в магазине, за унитазом, спрятан предмет, который остановит игру.

Я сорвался. Хлопнула дверь, морозный воздух ударил в лицо. Я влетел в магазин, проскочил мимо продавщиц, перескочил через витрину. За спиной — крики, гнался охранник. Теперь я  ощущал себя героем сериала «Тайный агент Никита», которому устроили первое испытание, или Нео, пробуждающимся в «Матрице».

Я добежал до конца коридора и влетел в последнюю комнату. Туалет. Захлопнул дверь с закрашенным стеклом и упёрся ногами, чтобы удержать её. Снаружи барабанили кулаки, требовали выйти. Я шарил за унитазом и наткнулся на холодное железо.

Нож. Огромный, самодельный, сантиметров тридцать. Похожий на тот, которым дядя Боря на Девятке резал свиней.
От одного взгляда у меня свело живот. В висках застучало, воздух стал густым, как перед грозой. В голове вспыхнули сцены из фильмов, где герои сами вонзают клинок в грудь — спокойно, красиво, как будто в этом есть смысл.

Мне тоже хотелось выйти из игры. Но не так. Только не так, чёрт побери.
Это походило дурной фарс, жестокий розыгрыш — словно кто-то наблюдал, проверяя, до какого предела я дойду.
Резать самого себя? Более безумного и мерзкого испытания не придумать.

Я обхватил нож обеими руками и закрыл глаза. Руки дрожали, будто были не мои.
Медленно прижал лезвие к груди, набрал полные лёгкие воздуха — и, закричав, надавил что есть силы.
Тупое железо лишь упёрлось в рёбра и согнулось в дугу.
Ни боли, ни крови. Только холод металла и бессилие.
Мне в это сложно было поверить.

Тогда я поднял нож к горлу, провёл — и снова ничего. Липкий пот, тяжёлое дыхание, растущее неверие.
Я давил сильнее, кричал уже не голосом, а нутром — будто пытался прорезать не плоть, а невидимую оболочку вокруг, прозрачную, тугую, как стекло сна.

Открыл глаза. Потрогал шею. Крови не было.
Снаружи грохот, крики, кто-то молотил в дверь.
На третьей попытке стекло разлетелось, и в комнату ворвались люди.
Охранник выбил нож из моих рук.
А я всё ещё не мог понять — жив ли я, или уже перешёл грань.

— Ты же молодой, зачем? — умоляли продавщицы.

А я сидел на унитазе, опустив голову, и смотрел на осколки стекла, как отчаявшийся Кай на льдинки. Внутри было одно: мой мозг – последний, кому я доверял в этом мире,  меня обманул. Разыграл холодно и жестоко.

Минут через пятнадцать ввалились трое амбалов в белых халатах. Они напоминали вышибал. Без слов выволокли меня через разбитое стекло, прижали лицом к полу, связали руки верёвкой и понесли к скорой. Я надрывался, крича:
— Секретный ответ! На Берли-и-и-ин!

ГЛАВА XXIV. НОВЫЙ ГОД В ДУРДОМЕ

“Иногда просто необходимо сойти с ума,
чтобы привести в порядок чувства”
Дэн Миллмэн

Меня привезли в психиатрическую клинику Медового города. Главный врач — высокий, бородатый, с тяжёлым взглядом. Он осмотрел мою шею, не найдя ни царапины, усмехнулся и, слегка хлопнув пониже живота, спросил:
— Фрейд твой дедушка?
Я кивнул.  Санитары протянули таблетки. Я снова выбросил их, показал пустую ладонь, сделал вид, что запил водой. Меня отвели в общую палату, привязали к железной кровати. Напротив посадили санитара.

В четыре утра он уснул. Я развязался и на носочках бросился по коридору. Сердце рвалось наружу, дыхание свистело. Все двери заперты, окна в решётках. В голове звучал приговор: утром они сделают из тебя овоща. Спасайся.

Я забежал в палату, где спали четверо. Мозг подсунул жуткую команду: задуши одного, займёшь его место, а труп положишь на свою кровать.

Я осматривал спящих, и взгляд упал на хилого старика, свернувшегося калачиком. Рядом стояла шахматная доска. Я любил шахматы, уважал тех, кто умел играть. Вспомнил партии с дядей Борей и с Серёжей. И решил: не буду душить. Несмотря на настойчивые приказы мозга.

Я снова бросился в коридор, забегал в палаты, ища пустую кровать. Нашёл в конце коридора, лёг в темноте. Но вскоре меня нашли. Я кричал, что это не я, что я всегда здесь лежал. Но меня не слушали. Выволокли за волосы, скрутили, вкололи парализующее, напичкали таблетками. Тело налилось свинцом, веки сомкнулись. И снова верёвки. Я провалился в чёрный сон.

Не знаю, чем именно меня накачали, но я проспал почти двое суток. Всё это время меня накрывали гипнагогические образы, короткие, как вспышки, сны — яркие, насыщенные, с неожиданными ракурсами и странным телесным ощущением присутствия. 

Сон первый. Вспышка. Шум, аплодисменты, хохот, торжественная музыка. Перед глазами мелькают лица зрителей — вверх ногами, будто я вращаюсь по кругу. В голове щёлкает: я привязан к брюху цирковой лошади, бегущей по арене. Зал ей и мне аплодирует. Как только приходит осознание — сон обрывается.

Сон второй. Я вижу свою комнату, но с ракурса, которого не знал: мой нос касается люстры. Я левитирую под потолком. Осознал — сон исчез.

Сон третий. Я стою в переполненном автобусе. Люди плотно сдавили меня со всех сторон. Тело будто чужое: каждая часть имеет свою температуру, пульс, чувствительность. Я опускаю взгляд — и вижу, что моё тело сшито из разных фрагментов: чужая кожа, цвета, возраста. Всё покрыто швами. Сон обрывается.

Когда я проснулся, за окном было темно и шёл снег. Меня развязали, одежда аккуратно сложена у ног. В палате — пятеро.

Первый лежал неподвижно, как живой труп: взгляд в стену, слюна из полуоткрытого рта, зэковские татуировки.
Второй — высокий, молчаливый, часами шагал кругами вокруг моей кровати, сложив руки за плечами.
Третий — пухлый, испуганный, лет пятидесяти, время от времени вытаскивал из кармана крошечный блокнот и карандаш, делал вид, что пишет, но выводил лишь зигзаги, имитируя текст, и быстро прятал его обратно.
Четвёртый — коротко стриженный и крепко сложенный, сидел у окна с «Новым Заветом» и сосредоточенно выписывал оттуда слова в вырванные листы, которые прятал под подушку.

— Это наш Мастер, — заговорил пятый, мужчина с живым, умным лицом, сидящий напротив. Он внимательно разглядывал меня и улыбался. — Ты же читал Мастера и Маргариту? Он, как тот Мастер, пишет биографию Иисуса Христа.

Его слова меня невольно рассмешили.
— Кстати, ты не забыл, что сегодня 31 декабря? Через два часа — Новый год! — добавил он.

Я поднялся, выглянул в коридор. На двери — цифра «6».
— Как у Чехова, — усмехнулся я, обхватив голову руками. – Ну и дожился. Новый год встречаю в дурдоме, среди психов.

И тут в моей памяти снова всплыл фильм “Матрица”, эпизод, когда Нео впервые оказывается на космическом корабле со странным названием “Навуходоносор”. И невольно провёл параллель с дурдом, который в какой-то мере тоже похож на космический корабль с выжившими повстанцами против системы. Почему Братья Вачовски выбрали именно такое названием – подумал я, с ужасом рассматривая членов “экипажа”, лежавших со мной в одной палате.
 

Всё это кажется невероятным, но жизнь даже здесь продолжается и обретает свои странные формы. Я пролежал молча около двух часов, пытаясь осмыслить происходящее, и, словно в символическом ритуале, представил ёлку, новогодний стол, салют, поздравление президента. Загадал желание: выбраться отсюда как можно скорее, развернуть жизнь на 180 градусов, перенаправить сумасшедшую ментальную и физическую энергию из мира абстрактных идей, которому я отдал целых десять лет, в мир живых людей. С этой мыслью я, наконец, уснул.

Утро первого января началось рутинно и странно одновременно. В восемь санитар зашёл в палату, попросил всех одеться, выстроил нас в коридоре для приёма таблеток и отправил в столовую. На завтрак — пшённая каша с чаем.

Я черпал её неспешно, как тот Нео из миски серую кашеобразную массу, запивая каждую ложечку, и внимательно разглядывал всех пациентов клиники. Зрелище было жутким, ужасающим, как будто я оказался в другом мире. Мне не нравилось это место, эта компания, эта новая реальность. С этого момента я твёрдо решил, что вернусь обратно в Матрицу: выписка — единственная цель. Любой ценой. Никогда больше я не хочу видеть этих людей.

Некоторые из них хоть и выглядели как люди, но их взгляды и движения были чуждыми, нечеловеческими. Одни скользили по коридору, словно звери — запуганные или агрессивные. Другие сидели с мутными стеклянными глазами, в которых отражались мысли и желания, далекие от привычного мира; казалось, они зависли во времени и пространстве. И это было страшнее всего. Один парень, скользя телом по стене и корча уродливую гримасу, особенно меня потряс.

Но были и другие — феноменально умные, ясные люди. С одним из таких я вскоре подружился. Парень по имени Даниил из соседней палаты, младше меня на несколько лет, обладал невероятной памятью. Он без конца напевал мне песни на русском языке, говорил, что знает их 600–800 наизусть, не прикладывая усилий. Он поведал, что родители помещают его в клинику уже восьмой раз, и каждый раз он проводит здесь от одного до восьми месяцев. Он объяснил удивительную вещь: человек не сходит с ума. Просто его сознание меняет фокус, словно стеклянная линза в фотоаппарате. Он видит и чувствует иначе, и то, что обычные люди принимают за сумасшествие, — всего лишь другой угол восприятия.

Ближе к вечеру меня навестили родные. Отец предупредил, что если я снова сюда попаду, он за мной больше никогда не приедет. Мать пожелала скорейшего выздоровления. Я попросил привезти книгу, которая много лет лежала на полке и ждала меня, — «Сила позитивного мышления». Теперь она была моим спасением.

Таблетки действовали мгновенно. Спал я по 18 часов в сутки, тело растворялось в тяжёлой дреме. Свободные четыре часа я посвящал книге. Она стала моей новой библией. Я заучивал предложения наизусть, заглушая внутреннего скептика, учась видеть позитив даже там, где кажется невозможным.

Каждое слово отзывалось внутри, как тихий голос: «Само по себе то или иное обстоятельство вашей жизни не имеет значения. Единственное, что на самом деле важно, — это твоё отношение к нему». И постепенно я начал замечать, что мир вокруг меня слегка, но уверенно меняется.

«Измени свои мысли, и ты сможешь изменить свой мир», — повторял я, словно заклинание. И вместе с этими словами появлялась удивительная лёгкость.

Беседа с психиатром убедила меня в простой истине клиники: всё лечение сводится к проверке странных мыслей и выдаче таблеток. Я решил облегчить всем задачу и сказал, что просто накурился травы и «снесло крышу». Так и сделали запись. Мне сообщили: при адекватном поведении меня выпишут через три недели. Раньше нельзя — правила.

Каждый день был одинаков: таблетки, еда, сон. Но я почувствовал уверенность, что внутри меня всё ещё жив разум и сила. Даже здесь, в этом мире чужих страхов и сумасшествия, я мог сохранить себя. Я знал, что скоро выйду, и тогда моя энергия, мысли и мечты обретут настоящий путь. И эта мысль согревала лучше любого солнечного света, дарила тихую надежду и ощущение внутренней свободы, которую никто не сможет отнять.

За три недели в психиатрической клинике я набрал 15 килограммов — с 64 до 79. Я отношусь к хардгейнерам — людям, которым очень тяжело набрать вес, несмотря на нормальное питание. Поэтому прибавка даже в один килограмм для меня — событие. А тут — по 5 кг каждую неделю! В первую очередь это заслуга нейролептиков и снотворного, которые замедляли нервную систему и заставляли меня почти круглосуточно спать. Я чувствовал себя как цыплёнок-бройлер, который только ест и спит, при этом растёт и набирает массу.

Меня выписали на три дня раньше положенного — за хорошее поведение и отличное самочувствие. В последний день за мной приехал отец, и я переехал к нему домой.

Как только у снова появился доступ к интернету, первым делом я ввёл в поисковик слово «Навуходоносор» — название корабля из «Матрицы». Оказалось, что так звали вавилонского царя, который видел странные сны и сошёл с ума. Прямо как я. Примечательно, что пророка, растолковавшего эти сны, звали Даниил — как парень, с которым я познакомился в дурдоме и который помогал мне разбираться с навязчивыми мыслями. В этом открытии чувствовалась странная закономерность, почти как знак: всё было связано, всё имело смысл. Но в отличие от Нео, я не собирался выходить из Матрицы и не считал её враждебной.

Я сделал запись в своём дневнике:

“На вершине абстракции мы видим мир слов — «система», «энергия», «информация». Всё логично, всё понятно, но нет ветра, нет запаха моря, нет хруста гальки под ногой. Всё объяснимо, но пусто, нет жизни.

В самой Матрице жизнь бьёт ключом. Там мы дышим, слышим, чувствуем. Шум улиц, тепло солнца, радость и горечь — мир конкретики, хаотичный, неидеальный, но настоящий.

Выход из Матрицы — шаг в абстракцию: мир форм, схем, закономерностей. Всё ясно, всё на своих местах, но холодно. Абстракция показывает порядок, но сама по себе не даёт дыхания.

Смысл рождается в конкретике, но осознаётся через абстракцию. Высшая точка обзора видит всю жизнь сразу, но оставаться там невозможно. Нужно возвращаться в Матрицу, к ветру и шуму, чтобы понимание не стало пустой схемой, а превратилось в живое знание.”

ГЛАВА XXV. СИНИЙ ПОРТАЛ

Осмысливая пережитое и пытаясь с новым опытом влиться в привычный ритм, я начал искать истории известных людей, которые сходили с ума или имели расстройства психики. Список был внушительным: Фридрих Ницше называл себя Аполлоном и остаток жизни провел в дурдоме, учёный Николя Тесла и Алан Тюринг, отец информатики страдали биполярным расстройством, Достоевский страдал эпилепсией, Гоголя преследовали религиозно-мистические видения.

Также я прочёл биографию американского фантаста Филипа Дика — человека, страдавшего манией преследования и утверждавшего, что находился в телепатической связи с неким высшим разумом, коллективным бессознательным.

А потом мне порекомендовали фильм «Игры разума» — историю математика Джона Нэша, автора теории игр. Гения, чьё сознание не выдержало собственного напряжения. Он видел то, чего не существовало, разговаривал с иллюзиями, называл себя императором Антарктиды.

Когда я ввёл название фильма в поисковик, Google предложил ещё и японское аниме со схожим именем — «Игра разума». Я включил его — и был ошарашен.

В самом начале аниме двадцатилетний японец, безвольный и робкий неудачник, позорно умирает в баре во время свидания с девушкой. Один из якудза, ухмыляясь, толкает его к стойке, приставляет пистолет к заднему проходу — и, в акте издевательского унижения, стреляет.

Мир обрывается. Темнота.

Он приходит в себя в лимбе — бесконечном пустом пространстве без времени. Мрак и тишина тянутся во все стороны. Перед ним — огромный экран, будто голограмма.

На нём — он сам. Крупным планом. Его тело, и тот самый миг смерти. Замедленная съёмка: движение, судорога боли, выстрел. Голограмма повторяется снова и снова.

Он кричит, закрывает лицо руками:

— Хватит! Прошу… прекрати!

Но экран не слушает. Поверх изображения вспыхивают зелёные буквы:

Отстойно, да? Ты неудачник? Трус? Сопляк?

Он рыдает, теряет силы:

— Да! Я неудачник… бесполезный, тупой… слабак… Только, пожалуйста, хватит!

Он тянется к экрану — и тот оказывается тканью, чёрным полотном. Он хватает его, срывает вниз — и мгновенно оказывается в белом пространстве без стен, без горизонта.

Перед ним — нечто. Существо, непрерывно меняющее форму, цвет, пол. Оно переливается, как ртуть, то превращаясь в человека, то в зверя, то в клубок света.

— Что с моими глазами? Это галлюцинации?.. — шепчет он.

Существо отвечает мягко, с ленивым интересом:

— Просто ты не можешь решить, как я выгляжу.

Пауза.

— Ну же, как думаешь, кто я? Скажи первое, что приходит в голову.

— …Бог? Ты — бог?

— Наконец-то. Теперь можем поговорить.

— Поговорить? — он отступает. — Ты убил меня?

— Нет. Ты умер сам. А я — просто наблюдал.

— Зачем?

— Мне было интересно. Я сделал тебя неудачником ради развлечения. Ты страдал — а я смотрел.

Существо приближается. Его тело искажается, будто из света проступают когти и мышцы. Оно хватает парня за горло, прижимает к «невидимому» полу.

— Разве не весело? — произносит оно, словно шутя.

Парень бьётся, хрипит:

— Отпусти…

Существо поднимает его в воздух, потом швыряет вниз. Тело глухо ударяется. Он кашляет, не может вдохнуть.

— Ты слаб. Ты ничтожен. Даже умереть достойно не смог, — произносит Бог.

Он садится сверху, хватает его за волосы, заставляет смотреть в глаза.

— Почему ты это делаешь?

— Потому что могу. А теперь — вставай. Вон там красный портал. Пройдёшь — исчезнешь.

— Исчезну?.. А где следующая жизнь?

— Никакой следующей. Всё кончено.

Он падает на колени.

— Нет… Бог, неужели это всё?..

— Ты видел свою смерть. Этого мало? Ты мёртв. Совсем.

Он поднимается, идёт к порталу. Но, остановившись, чувствует внутри сопротивление — тихий, едва слышный голос: «Не соглашайся».

Он оборачивается — и вдали замечает сияние синего света. Второй портал.

— Если я просто исчезну… может, есть другой путь?..

Он бросается туда.

— Я не хочу исчезать! — кричит он.

— Стой! — голос Бога превращается в рёв. Существо оборачивается в гепарда, сверкающего, как живое пламя.

— Тебе не убежать! Исчезновение неизбежно!

— Я не верю тебе! — он оборачивается на бегу. — Я выживу!

— Ничего не получится!

— Получится! — кричит парень, перепрыгивая через границу света. — Я стану сильным, смелым и счастливым! Я буду жить по-настоящему!

Он исчезает в синем сиянии.

Бог останавливается. На его лице появляется лёгкая улыбка:

— Неплохо… Тогда используй свой шанс. Я — на твоей стороне.

И вот — он снова в баре. Тот же миг. Якудза ещё не выстрелил. Парень перехватывает движение, сжимает ствол, разворачивает его — и выстрелом убивает нападавшего.

С этого момента начинается его новая жизнь — полная драйва, смелости и удовольствий.

Меня глубоко впечатлило это аниме. Особенно сцены в лимбе — когда Бог ломал его, унижал, но именно в этом аду он нашёл силу восстать. Это напомнило мне мой собственный опыт — ту ночь, когда я сидел в магазине на унитазе, с тупым ножом в руке, не зная, зачем живу и почему не могу исчезнуть.

Синие и красные порталы в аниме я сразу связал с красной и синей таблетками из «Матрицы». Там Морфеус предлагал Нео выбор: выйти из иллюзии — или остаться в привычной реальности. Но в отличие от Нео, герой аниме выбрал синий портал — выбрал жизнь, материю, боль и шанс всё изменить.

Мне этот выбор показался правильным. Реальность, со всей своей грубостью и несовершенством, порой честнее любых духовных обещаний и загробных утешений.

Я проворачивал в голове эпизод, где парень мчится в синий портал и словно мантру без конца повторял его слова: «Я стану сильным, смелым и счастливым! Я буду жить по-настоящему!»

ГЛАВА XXVI. САМОИРОНИЯ КАК ПУТЬ К СВОБОДЕ

Живя у отца, я снова погрузился в простые, приземлённые дела: стриг газон, кормил рыбок в бассейне, выгуливал овчарку. Половину гардероба, который стал мал, я собрал в пакеты и отвёз в благотворительный фонд — словно сбрасывал лишний вес не только с тела, но и с жизни.

Я записался в тренажёрный зал, перебрал книги и выбросил всю литературу по эзотерике и буддизму, которую собирал годами. Теперь оставались только книги о позитивном мышлении, о вере в себя и о том, как действовать и добиваться целей.

Я понял, что просто наигрался в роль Нео. Раньше казалось, что быть героем важно, почти священно, но теперь захотелось попробовать что-то другое. Ближе оказался Сайфер — человек, который спокойно выбирает то, что ему приятно, даже зная, что вокруг иллюзия.

Счастье — в неведении.

Я повторял эту мысль почти деловито — как практический совет самому себе.

И вдруг осенило: проще живётся тем, кто не усложняет. Кто не разбирает всё до атомов, не ищет скрытые смыслы, не усложняет то, что можно принять просто. Бритва Оккама подсказывает: самое простое объяснение чаще всего верное.

А вот и разгадка старых сказок: чтобы получить полцарства и принцессу, нужно стать дураком. Вон она, скрытая мудрость, которая всё время лежала на поверхности! Не умничать, не копать глубже, не усложнять. Просто быть чуть проще, чуть доверчивее — и мир сам складывается так, словно награждает тебя за лёгкость.

И тут я вспомнил Ницше: полузнание иногда сильнее знания. Чуть меньше понимания, чуть больше доверия к миру — и сила, удача, жизнь идут к тебе сами. Теперь стало ясно: пора позволить себе быть дураком, как в сказках, и идти своим путём — легко, спокойно, без лишнего напряжения.

Спустя месяц я вышел на работу за дробилку. Супруг матери всем на заводе объяснил, что у меня случился нервный срыв из-за расставания с девушкой (которой, впрочем, не существовало). Поэтому, мол, я по придуманном им легенде и носился по цеху с топором, истерически выкрикивая: «Прости». Большинство поверило — и меня это более чем устраивало. Так я продолжил работать, словно ничего и не произошло.

Тем временем приближался 2012 год — апокалипсис по версии майя. Мир затаил дыхание, одни запасались тушёнкой, другие — свечками. А я… я уже ничему не удивлялся. В голове гремел экономический кризис, в руках — дроблёный пластик, а в душе — лёгкая уверенность, что хуже уже не будет.

Прошло уже пять лет с тех пор, как я получил диплом экономиста в Мелитопольской государственной аграрной академии. Диплом был пластиковый — символично, как оказалось. Потому что вот уже третий год я стоял у станка на заводе – дробил пластмассу в труху и слушал, как гудит моя молодость. Видимо, судьба решила: «Раз диплом пластиковый — работай по профилю!»

До этого два года был столяром. Но дерево хоть пахло приятно. А пластик… Пах он так, как будто кто-то сжёг детские игрушки, китайские тапки и надежду на светлое будущее — всё сразу.

Кстати, из нашей группы, человек сто с хвостиком, по специальности устроились не более десяти. Остальные — кто куда. Кто в «Эпицентр» пошёл коробки складывать, кто курьером, кто — как я — в «тяжёлую промышленность».
Каждый год вуз выпускал сотню экономистов, как будто район был столицей мирового трейдинга. А спроса — ноль. Нам рассказывали, как формируется рынок, но почему на нас самих рынок не формировался — не уточнили.

Университет заботился не о судьбе выпускников, а о своевременной оплате контракта. А если ты учился на бюджете — поздравляю, ты часть схемы по освоению денег: предприятие-заказчик тебя якобы «ждёт», но при встрече делает вид, что впервые тебя видит.
И только бухгалтеры были в фаворе. Потому что именно они оформляли всю эту бухгалтерскую магию: двойные книги, липовые зарплаты, фискальные фокусы. Мир держался на них — а не на экономистах вроде меня.

Моя работа была проста: бери мешок, закинь в дробилку, нажми кнопку, сожми зубы и подожди, пока оно там всё не превратится в пластиковую манку. Мешки по 50 килограмм, пыль — как на Луне, шум — как у взлетающего вертолёта, только без романтики.
Иногда мне казалось, что грохочет не только станок, а вся моя внутренняя жизнь: мечты, амбиции, остатки иллюзий — всё в труху.

 Иногда я вспоминал свою альма-матер, преподавателей, экономиста Адама Смита. И тихо напевал себе песенку из КВН про “Грузчика”:

Я учился восемь лет на экономиста,
Аспирант, почти доцент, вуз закончил чисто.
Мир финансов для меня — книга был открытая.
Кризис грянул, и теперь угадайте: кто я?

Грузчик, грузчик, парень работящий,
Грузчик, грузчик, прёт, кладёт и тащит.

Но я не унывал. Жил под девизом: самоирония — путь к свободе.

Самым сакральным местом на заводе был туалет. Святыня. Один раз за смену можно было туда уйти на 15 минут — и это были мои лучшие 15 минут дня. Там я чувствовал себя человеком, а не элементом производственного процесса.
Садился на крышку унитаза, выдыхал, и читал местные газеты. Газеты, висевшие на гвозде, которые официально числились туалетной бумагой. Но для меня это были «Ведомости свободы».

Меня завораживало, как журналисты пишут: коротко, ярко, по делу.
Вот — пожар в районе. Вот — нашли картошку весом 3,2 килограмма. Вот — пенсионер вырастил арбуз в форме черепа.
А у меня появилась мечта. Маленькая, но жгучая.
Я захотел, чтобы когда-нибудь обо мне тоже написали в этой газете. Только не в рубрике «Несчастные случаи» и не в колонке «Криминал», а как о чём-то хорошем. Весёлом. Может, даже странном.

Типа:
«Местный житель три года читал газету в туалете, а потом сам в неё попал».
Вот это была бы победа.

ГЛАВА XXVII. ГАДАЛКА

Жить на позитиве действительно легче и приятнее, но я уже понимал: одного оптимизма мало. Если ничего не менять, то и жизнь сама по себе не меняется. Нужны действия. Толчок. Совет. Подсказка… или знак свыше.

Отец уже несколько лет жил с другой женщиной после развода с мамой. И как-то, в одном из наших разговоров, она между делом рассказала, что незадолго до знакомства с отцом обращалась к местной гадалке — молодой армянке на окраине Медового города, в покосившемся домике, где та жила с двумя детьми. Гадалка, глядя в кофейную гущу, описала её будущего мужа буквально по пикселям: внешность, машину, двор. И когда она впервые переступила наш порог, всё совпало до абсурда.

Эта история показалась мне неправдоподобной и даже вызвала смех. Но она заверила меня, что всё чистая правда и у неё нет никакого резона выдумывать. Предложила пойти к гадалке самому — мол, увидишь, убедишься лично.

И именно тогда в памяти всплыл Нео из «Матрицы», идущий к Пифии за ответом. Почему-то эта сцена идеально легла на мой внутренний запрос. Я уловил аналогию: мне тоже нужен кто-то, кто видит чуть дальше, чем я.

Я попросил у неё адрес той женщины и пообещал вести себя предельно серьёзно.

Гадалка жила на Красной горке, одном из районов Мелитополя, по улице Пушкина, 404. Сам номер показался мне странным, почти мистическим — и мгновенно вызвал ассоциацию с «Error 404», той самой ошибкой, которую браузер выдаёт, когда нужная страница не существует.

Дом с гадалкой казался мне ошибкой или, может быть, скрытым предупреждением: идти сюда — значит совершать рискованный шаг в неизвестность, к сбою в матрице.

Несколько дней спустя я ехал по тихой улице Пушкина с лёгким волнением, словно пробираясь к месту, которого на самом деле не должно быть.

Дом и номер оказались реальными.
Она открыла мне — невысокая, с усталым лицом и тёплым взглядом. Я спросил, сколько стоит её услуга.
— Сколько посчитаете нужным, — ответила она.

Я оставил на шкафу стёртую сотню и прошёл в тесную кухню. Женщина усадила меня за стол, подала чашку с горячим кофе.
— Выпей, — сказала.
Кофе был горьким, густым, почти несъедобным. Когда я поставил чашку, она поднесла её ближе к себе и стала рассматривать гущу.

Я усмехнулся и спросил:
— Ну, и что вы там видите?

— Год назад ты был на грани жизни и смерти, — произнесла она тихо.

Я вздрогнул. Мысль мелькнула: может, ей кто-то рассказал обо мне? Возможно, жена отца. Может, они даже знакомы.

— Допустим, — сказал я. — Что ещё?

— После этого у тебя открылся дар. Ты тоже можешь видеть. Если захочешь. Я сама стала ясновидящей после клинической смерти.

— Любопытно, — усмехнулся я. — Пока не планирую становиться ясновидящим.

— Тебя надо бояться, — сказала она, глядя в чашку. — У тебя сильная внутренняя энергия.

Я мысленно улыбнулся: «Льстит. Хитрая».

— И ещё… ты пытался открыть “третий глаз”.

С моего лица исчезла улыбка. Эти слова меня насторожили. Но я всё равно пытался убедить себя, что она могла узнать это от кого-то. Или у неё есть связи, доступ к каким-то базам, — мало ли. Любое рациональное объяснение казалось надёжнее веры в чудо.

— Ладно, — вздохнул я. — А что с настоящим?

— Ты не отсюда, видимо, не местный— сказала она.

— Как не отсюда? Я местный.

Она прищурилась, снова уткнулась в чашку.
— Странно. Я не вижу тебя в этом городе.

— И где же вы меня видите? — спросил я, уже смеясь.

— В большом городе. С очень красивой архитектурой. Возможно, за границей. Там к тебе приходят люди — образованные, серьёзные. Просят совета.

— Интересно, — сказал я, стараясь не выдать улыбку. — И когда это будет?

— Скоро. Через год, может, два. Рядом с тобой — девушка. Иностранка. Или просто знающая языки. У вас с ней взаимопонимание и доверие.

Я кивнул.
— Спасибо. У вас богатое воображение. Умеете поднимать настроение.

— Я не фантазирую, — ответила она спокойно. — Я вижу.

Повисла тишина. Я уже собирался встать, как она добавила:

— Тебе тяжело на душе. У тебя болезнь — не тела, а духа. Я знаю это состояние. Помочь тебе никто не сможет. Только ты сам. Пройди через это. Тогда появится иммунитет.

Я молчал. Ветер скрипнул оконной рамой, где-то за окном лаяла собака. Глядя на остывшую чашку, я вдруг ощутил, что она говорит правду. Мне было тяжело, и я отчаянно искал выход, хоть малейшее объяснение того, что происходило внутри меня.

Я поблагодарил гадалку и вышел на улицу. Слова женщины резонировали в груди, тревожные и странные, но одновременно пробуждавшие веру: даже если она лгала, ей удалось пробудить во мне доверие к самому себе.

С этим тихим, но пьянящим ощущением я шёл, чувствуя, что впереди меня ждёт что-то большее, чем я могу понять сейчас. 

И в этом странном сочетании тревоги и предвкушения зарождалась надежда: однажды всё станет иначе. И, быть может, лучше, чем я когда-либо мог представить.

ГЛАВА XXVIII. ПРЫЖОК СО СКАЛЫ

«Он был просто трус.

А это самое большое несчастье,

какое может выпасть на долю человека».
Эрнест Хемингуэй

«Весь секрет существования
заключается в избавлении от страхов.
Не бойся того, что с тобой будет,
— твоё будущее от этого не изменится,
зато настоящее станет спокойным».
Сиддхартха Гаутама (Будда)

В канун Нового года я узнал, что в городе проходит литературный вечер. Поскольку сам писал стихи — прямо на заводе, между гулом станков и запахом пластика, — решил выйти из своей скорлупы, показать творчество и, может, завести наконец друзей.

Там я познакомился с Мишей — гитаристом с душой. Он играл и пел так, будто музыка шла не из струн, а прямо из сердца. Но вскоре выяснилось: Миша был не только талантливым музыкантом, но и мастером застолья.

Он пригласил меня встретить Новый год у себя, попросил захватить коньяк и пообещал компанию — свою девушку и её подругу. Всё выглядело почти как в кино. Но подруга не пришла, а девушка вскоре ушла спать — утомилась, видимо, от нашей разбегающейся энергии.

Остались мы вдвоём с Мишей, окружённые коньяком, джином, домашним вином и ещё чем-то, что давно растворилось в памяти.

Алкоголь я не любил никогда. Даже маленькие дозы давались с трудом — организм протестовал, будто я вливал в себя растворитель. Но я пил. Не потому что хотелось — а потому что не хотел быть белой вороной. Наверное, поэтому у меня и не было друзей: почти все, кого я знал, отдыхали с бутылкой.

Миша был другим. Умный, целеустремлённый, работал в земельном кадастре. Я почувствовал, что хочу с ним подружиться — даже если ради этого придётся немного переступить через себя.

Мы пили и пели, словно стараясь перекричать тишину вокруг. Я не собирался напиваться, но Миша настаивал — мягко, по-дружески, без нажима. И я не мог отказать человеку, который за один вечер вдруг стал так удивительно близок.
Домой я добрался только к рассвету. Дорога расплывалась перед глазами, похожая на бесконечную ленту Мёбиуса, размотанную чьей-то уставшей рукой.

До обещанного майя конца света оставался почти год, но я чувствовал: мой личный апокалипсис уже начался. Это было не просто плохо — это было мучительно, до предела.

Всё утро первого января я простоял на коленях на холодной кафельной плитке, обняв унитаз, как будто в нём был ответ. В том состоянии было всё: физическое отвращение, стыд, злость на себя и боль, которой не видно. Это было дно. И в то же время — точка отсчёта.

Я понял, что больше не могу жить, как прежде. Больше не хочу.
Это было не просто отвращение к алкоголю — это было отвращение к собственной слабости. Я устал бояться сказать «нет». Устал подстраиваться. Устал быть тем, кем не являюсь.

Первое января стало для меня символом нового начала. 

Я дал себе слово: с этого дня я не буду прятаться за страхами. Я буду идти туда, где страшно. Я буду рисковать. Я выберу свой путь, даже если стану белой вороной. Пусть. Я хочу быть собой. Я хочу быть смелым. Я хочу жить по-настоящему.

Быть «нормальным»? Нет, спасибо. «Нормальность» — это жалобы, зависимость от привычек, вечный поиск виноватых. Это бесконечное нытьё, страх критики и отказ от борьбы. Это плыть по течению, прожигая дни в пустоте. Это смирение с серостью и мысль: «так живут все — и я тоже». Большинство выбирает именно это. Но я — не большинство. Я не умнее и не выше других. Я не бегу в асоциальность. Но я ясно понял: мне жизненно необходимо держаться чуть в стороне. Не растворяться в системе, не сливаться с толпой. Я должен оставаться странным, иначе умру внутренне. Когда во мне слишком много «нормального» — я перестаю быть собой.

И этот день я объявил началом личной, осознанной борьбы со страхами. Первым в списке стоял самый давний и мучительный — страх высоты. Я решил: начну с него. Прыгну с верёвкой со скалы. С самой высокой, что найду.

Я лежал с температурой и болью в желудке, открыл ноутбук и почти машинально набрал в поиске: rope-jumping. И сразу наткнулся на скалу Качи-Кальон, Бахчисарай. Сто двадцать метров. Высота сорока этажей.

Я смотрел на цифры, и во мне всё сжималось. Было жутко. Но рядом со страхом родилось и другое чувство — будто кто-то внутри твёрдо сказал: «Пора». Я записался на прыжок. Дата — 14 июля.

Полгода я жил с этой мыслью, и каждый день в глубине души слышал один и тот же голос. Голос страха. Он напоминал обо всём, чего я избегал: о моментах, где отступал, где молчал, где соглашался ради одобрения. Я понял, что больше не хочу быть этим человеком.

В день поездки я оказался один. Все, кто собирался поехать со мной, в последний момент передумали. Но внутри было ясное ощущение: этот путь я должен пройти сам.

На вокзале я стоял на мосту и смотрел вниз. Сердце билось негромко, тяжело. Я не понимал, как справлюсь, но всё же сел в поезд.

Крым. Скала.

Когда я поднял голову, меня пронзила тишина — не внешняя, а внутренняя, та самая, которая приходит, когда слова теряют смысл, и остаётся только воля.

По пути наверх мне встретилась чёрная кошка. Она бесшумно скользнула мимо и исчезла в кустах. Я не верю в приметы, но внутри будто похолодело. Захотелось развернуться. Я вернулся вниз и начал подниматься другим маршрутом. По дороге — иконы, вырезанные в скале, святой источник. Я впервые почувствовал странное желание остановиться, приложиться, попросить защиты. Хотя раньше не верил ни в молитву, ни в силу этих мест, что-то внутри тихо подсказывало: «Сделай это — на всякий случай». Но я прошёл мимо. Я хотел сделать этот шаг сам. Без поддержки и благословения.

Наверху меня встретили участники прыжка — спокойные, сосредоточенные. Нас было восемь, и меня попросили прыгать последним. Я не возражал.

Я прошёлся по краю обрыва. Внизу лежала залитая солнцем долина. Там, далеко подо мной, оставалась моя прежняя жизнь — жизнь страха, сомнений, постоянных внутренних компромиссов. Я понимал: если сейчас отступлю, это закрепится надолго.

Я не имел права отступить.

Когда инструкторы начали надевать на меня снаряжение, я спросил:

— У вас были несчастные случаи?

— Нет. За три года — ни одного.

Я кивнул. А про себя подумал: «Скоро будет». И отошёл к краю.

Передо мной прыгнули две девушки — хрупкие, тихие, собранные. Они ступали в пустоту без тени сомнения. Я смотрел на них и чувствовал одновременно уважение и стыд. Они не боялись. А я боялся всю свою жизнь.

Я закрыл глаза.

Пять. Четыре. Три. Два. Один.

Я шагнул.

Падение — как короткая вспышка свободы. Мгновение, где нет мыслей, нет прошлого, нет страха. Только чистый воздух, который проходит сквозь тебя. Ты не летишь — ты сбрасываешь с себя всё, что держало.

Когда я коснулся земли, ноги не сразу слушались. Колени дрожали, но внутри стояла удивительная ясность. Я победил страх — один из тех, что всегда жили во мне. И понял: они ещё вернутся. Но теперь я знаю, что могу смотреть им в лицо.

Это был конец. Конец одной роли. И начало пути к себе настоящему.

ГЛАВА XXIX. АНТИКАФЕ “КВАРТИРА”

Как-то я увидел объявление: в нашем городе активисты устраивают «Трезвенный забег». Ну, думаю, отчего бы не поддержать? В итоге утром выходного дня вместе с полусотней энтузиастов я бежал по проспекту с транспарантом «Трезвость — выбор сильных!». Картина была колоритная: треть участников выглядели так, будто выбежали прямо из похмелья, другая треть — как будто шла в колонне нацистского марша.

В этой чудной компании я и встретил Артемия — редкий экземпляр, который как мне показалось не походил ни на алкоголика, ни на радикала. Мы разговорились, и уже вечером он засыпал меня роликами про «алкогольный заговор власти». А потом для убедительности прислал цитату Гитлера о том, что славян нужно спаивать до самоуничтожения.

Апофеоз наступил, когда Артемий предложил ночами разбивать стёкла в пивных киосках — «как акт протеста против продажи алкоголя». В тот момент я понял: это даже не движение за трезвость, а кружок имени Молота и Бутылки. Поэтому я вежливо отказался и больше с ним не пересекался.

Я хотел найти в своём городе не просто трезвенников, а людей, которые умеют жить не «на автомате», не просиживать вечера на лавочках или в кафе за пустыми разговорами, а проводить время ярко, с интересом, развиваясь вместе. И вдруг — словно подарок свыше — в ленте новостей вижу анонс: в Медовом городе открывается антикафе «Квартира».

Читаю и глазам не верю: это будет пространство без алкоголя и табака, где вместо банального времяпрепровождения — настольные игры, психологические тренинги, танцевальная терапия! Даже само слово «анти» звучало как вызов: мол, хватит прожигать жизнь впустую, давай попробуем по-другому!

Конечно, у меня загорелся интерес. Я собрал всю смелость в кулак, оттолкнул свою хроническую интроверсию и пошёл на открытие. И не прогадал! Заведение оказалось невероятно уютным: светлые стены, необычный интерьер, повсюду игры, книги, и главное — атмосфера тепла. А хозяйки «Квартиры» — Галина и Наталья — встречали всех так душевно, что казалось: ты пришёл не в новое место, а к старым добрым друзьям.

Первое, на что я записался, была сюжетно-ролевая психологическая игра. Нас собралось около двадцати человек, и каждому заранее выдали часть сценария и легенду персонажа. Нужно было искать «своих» или наоборот — избегать «чужих». Мы четыре часа бродили по комнатам антикафе, общались, разыгрывали свои роли. Честно скажу: это было как попасть в кино, где ты сам одновременно актёр и зритель.

А вот следующий тренинг оказался… неожиданным. Мы сидели и отвечали на странные вопросы из анкеты. Один из них вдруг вытащил из глубины памяти мой тяжёлый опыт — ту самую ночь, когда я сидел с ножом в руках и хотел перерезать себе горло. Перед глазами всплыла та обречённость, и тело включило тревогу: «Беги!» Я вскочил, захлопнулся в туалете, весь дрожащий. Мозг кричал: «Лезь через потолок, спасайся!»

И вдруг взгляд упал на листочек, приклеенный к двери. Там красивым почерком было написано:

«Иногда жизнь загоняет нас в туалет. Это случается с каждым. И смех — единственное оружие.»

А под ним — огромный улыбающийся смайлик.

И в тот момент во мне что-то щёлкнуло. Я рассмеялся. Сначала тихо, а потом так громко, что выступили слёзы. Я вытер их, глубоко вздохнул, вышел из туалета и вернулся в зал — уже другим, спокойным и даже счастливым.

А там уже началась новая игра. Наталья и Галина по очереди задавали всем один и тот же вопрос:

— Почему я должна дать билет именно тебе, а не кому-то другому?

И надо было придумать ответ. Кто-то отвечал серьёзно, кто-то с юмором, кто-то совсем нелепо. Но билеты выдавали не всем. Позже выяснилось: Наталья давала каждому третьему, а Галина — четвёртому. И вышло так, что больше всего билетов набрал тот, кто не боялся пробовать снова и снова. Вот уж правда: удача любит настойчивых.

Ещё был тренинг по тимбилдингу в парке. Нужно было встать на лавочку и упасть назад, доверившись людям, которые должны тебя поймать. Все ловили честно, но когда очередь дошла до меня — это оказалось испытанием похлеще экзамена. Доверять оказалось куда сложнее, чем казалось со стороны.

А потом случилась моя любимая часть — танготерапия. К нам приехала из Днепра Карина Тарковская — яркая, солнечная, невероятная женщина: художница, яхтсменка и преподаватель танго. Она рассказывала про танец так образно, что это было больше похоже на урок жизни: о роли ведущего и ведомого, о доверии партнёру, о зоне комфорта, о внутреннем импульсе и даже об эгоизме.

А её фраза «Отдайся мне!» до сих пор вызывает у меня улыбку и смех.

В паре с разными людьми я впервые осознал, как сильно меняется восприятие. С одним человеком приятно быть рядом даже в сантиметре, а другой, наоборот, с метра кажется милым, но вблизи — совсем не твоё. И это было безумно интересно наблюдать и чувствовать.

Я узнал о себе тоже немало. Например, что я «скала», «жёсткий и прямолинейный», что мне «не хватает нежности и импровизации». Конечно, я пытался защищаться: мол, я вовсе не чурбан, просто мне нужна особая атмосфера, интимность, чтобы проявить мягкость. Вроде бы их убедил… но сам себя — не очень.

А потом было ещё одно открытие. Карина приехала не одна, а со своей партнёршей — и не только по танцам, но и по жизни. Они были парой. И тут же выяснилось, что и Галина с Натальей тоже вместе.

— Какой ты смешной, Дима, — сказала Галина. — Все давно это знают, а ты только догадался.

И хотя я никогда не был против, первое время принять это было непросто. Но потом пришло понимание: да, они другие. Но в этой «инаковости» столько гармонии и силы, что только дурак станет спорить.

Кстати, ещё в самый первый день, когда я оказался в этом антикафе, мой взгляд случайно зацепился за маленькую картонную “полицейскую будку”, стоявшую на столике среди других забавных безделушек. Она выглядела немного не к месту, но в то же время словно притягивала к себе — синим цветом, загадочной формой. Кто-то рядом улыбнулся и сказал: “Это ТАРДИС. Она умеет путешествовать во времени.” И в тот момент мне показалось, что и само антикафе — немного похоже на такую будку: снаружи вроде бы обычное помещение, а внутри — целый мир, где время течёт по-другому.

Антикафе «Квартира» просуществовало недолго. Оно появилось внезапно и так же внезапно исчезло. Но для меня оно навсегда осталось как портал в другой мир — словно я встретился с инопланетянами, которые прилетели специально, чтобы подарить мне невероятный опыт и ощущения.

Словно это был мой личный ТАРДИС, случайно приземлившийся в Медовом городе.

ГЛАВА XXX. МЕЛИТОПОЛЬСКАЯ МАФИЯ

Однажды вечером мне написал кузен:
— Пойдём в клуб «Мелитопольская мафия».
— Мафия? — переспросил я.

Он замеялся.
—  Просто психологическая настольная игра, никакой криминальной романтики.

Для меня это был новый вызов. И я согласился.

Мы поднялись на верхний этаж старой многоэтажки. Тусклый коридор, облупленные стены, запах сырости. В конце — белая дверь с номером «92». Из-под неё пробивался свет и доносились голоса, перемешанные с громким смехом. Глубоко вдохнув, и затаив дыхание я толкнул дверь.

Комната была крошечной, без мебели. На ковре и подушках расселись двадцать человек: спортивные и панковатые, с цепями, джинсами, лысинами и длинными волосами — разношёрстная, шумная толпа. В углу — девушка с ярко-красными волосами и ушами, усеянными кольцами. На одном ухе было около дюжины колец, обвешанных по контуру ушной раковины, отчего она слегка загибалась. А на её среднем пальце была небольшая татуировка со смайликом. 
— Привет! — улыбнулась она. — Я Аня Бас. Добро пожаловать! Чувствуйте себя как дома.

Рыжеватый парень с тонкой улыбкой объяснил правила: игра называется «Мафия». За столом сидят участники, каждому раздают карточки — у кого-то выпадает роль мафии, у кого-то мирного жителя.. Ночью мафия «убивает» одного из мирных, днём все обсуждают, кто может быть преступником. Главное оружие здесь — слово. Нужно убедительно лгать или, наоборот, защищаться, наблюдая за мимикой и голосом других. Логика, блеф, импровизация — и всё решает голосование.

Мне выпал «мирный житель». Я назвал своё имя, стараясь говорить уверенно, но кто-то сразу заметил, что я слишком нервничаю. «Стопроцентная мафия!» — раздалось из угла. Так было пять партий подряд: меня выгоняли в первые же минуты. Я краснел, путался, не знал, куда деть руки, сердце колотилось.

И всё же это меня зацепило. Внутри проснулся вызов самому себе. Я стал приходить трижды в неделю. С каждым разом уходила скованность, появлялась уверенность. Через год я уже спокойно говорил, выстраивал логические цепочки, блефовал и стал одним из ключевых игроков.

Потом я взял на себя соцсети клуба. Я описывал новых участников, подмечал их манеру говорить, стиль, внутреннюю суть. Мы превратились в разношёрстную семью: праздники, море, походы. Клуб стал настоящей социальной лабораторией, где каждый день я наблюдал за людьми, искал их сильные стороны и точки синергии.

Вскоре я уже сам инициировал и организовал в рамках нашего клуба дискуссионный вечер, где мы вели пламенные дискуссии на различные злободневные и остросоциальные темы.

Аня Бас помогала: фотографировала участников, добавляла их в друзья, знала почти всю молодёжь Медового города. Её открытость и доверие к людям идеально дополняли мою наблюдательность.

ГЛАВА XXXI. В ОБЪЕКТИВЕ МЕЛИТОПОЛЯ

Друзья по несчастью
Однажды в наш клуб пришёл высокий, худощавый парень по имени Максим. Весёлый, общительный, с какой-то хулиганской харизмой, он сразу привлёк к себе внимание. Он рассказал мне, что в далёком 2006 году чудом выжил после взрыва в соседней квартире — из-за утечки газа. Взрывная волна выбила стену, отбросила его через всю комнату, переломала кости, повредила череп и глаз. Врачи не верили, что он выживет. Но 06.06.06 — символично, почти мистически — он вышел из комы, словно восставший из ада. С тех пор Максим ощущал, что живёт второй раз.

Я тоже рассказал ему о своей попытке самоубийства и психушке. Тот факт, что мы оба были на грани смерти, но остались жить, сразу сблизил нас. Мы быстро подружились.

С тех пор мы с Максом почти не расставались. Бродили по Медовому городу, словно два искателя приключений, болтая обо всём подряд. Обсуждали новых девушек с игр в «Мафию», строили планы стать мускулистыми, как культуристы с глянцевых обложек, и часами пропадали в тренажёрке. Максим учил меня ходить «по-альфачески» — с прямой спиной, уверенной походкой и лёгкой усмешкой, как будто весь мир уже твой. А ещё — не трусить перед девушками.

Он мечтал о большой, честной любви, а я как-то признался, что, конечно, девушка — это здорово, но мне, наверное, больше хотелось, чтобы обо мне когда-нибудь написали что-то хорошее в газете.

Это не было тщеславием. Я хотел показать, что существую, что могу делать жизнь в городе светлее, веселее, креативнее, может быть вдохновить кого-то, подарить улыбку хотя бы небольшому числу людей и почувствовать, что я не бесполезный.

Несмотря на то, что мы с Максом проводили много времени вместе, всё же он для меня был скорее приятель по несчастью, чем настоящий друг, но его компания давала ощущение, что кто-то рядом понимает и поддерживает.

Как-то, гуляя по торговому центру, мы наткнулись на зеркальный фотоаппарат. Максим не отходил от прилавка и, заворожённый, сказал:
— Купи! С ним ты сможешь делать эффектные фото и станешь заметнее!
Я посмеялся, но всё же поддался.

Теперь мы с Максом на каждую вылазку брали зеркальный фотоаппарат. На снимках я демонстрировал бицепсы возле надписи «Мощь», ловил руками облака, корчил рожу на фоне таблички «Злая собака». Максим хохотал, фотографируя меня. А я тихо надеялся, что кто-то улыбнётся, заметит что-то, откликнется.

Тяжёлая работа съедала почти всё свободное время, новости то и дело приносили негатив, и юмор стал моим спасением. Через эти фотографии я смеялся над собой, не воспринимал всё слишком серьёзно. Юмор был как особая специя, делающая жизнь вкуснее, насыщеннее, ароматнее. Безобидные чудачества придавали дню особый аромат, словно маленькие всплески света на обыденной улице.

Фотографии были забавными, но интереса публики почти не вызывали. От этого я чувствовал себя как белка Скрэт из Ледникового периода — бесконечно гонящейся за орехом, который ускользает. Только мой орех был невидимым: смех людей, их внимание, их радость.

“Собиратель женских прелестей”
Когда Макса не было, то я бродил один по улицам Медового города, снимая всё подряд — старые дома, вывески, деревья, облака. Я заметил, что когда шёл один, то  мысли упорядочивались, рождались идеи.

Однажды, во время очередной одинокой прогулки, в голову пришла странная, но притягательная мысль: обойти пешком весь Мелитополь и сфотографировать все вывески с женскими именами — магазины, кафе, салоны. Я всегда любил игры слов, ребусы, шарады, а в этом было что-то поэтичное, почти лирическое.

Я распечатал карту города, взял камеру и каждый вечер по шесть часов ходил по улицам, пока не сгущались сумерки. Друзья во «ВКонтакте» подсказывали новые адреса. За две недели я обошёл весь город и собрал коллекцию из пятидесяти четырёх снимков. Победило имя «Виктория».

Когда я выложил фотографии, мне написала журналистка из «Главной газеты Мелитополя» — весёлая, милая девушка. Она готовила материал о необычных коллекционерах и захотела написать обо мне. Мы встретились у турагентства «Виктория», где она сфотографировала меня, показывающего жест “V” для будущей статьи. Потом у нас было свидание в кафе.
Я, увлёкшись, рассказал ей о себе — даже о попытке самоубийства и дурдоме. Она побледнела, вскочила, схватила пальто и со слезами выбежала. Мы больше не виделись.

Через неделю вышла статья. Там я стал “чудаковатым собирателем женских прелестей» — с иронией, с лёгким оттенком насмешки. Так она решила со мной попрощаться. Я, конечно, мечтал попасть в газету, но уж точно не в таком амплуа. Поэтому эту статью из газеты я никому не показывал.

Выходки на билбордах
И всё же я не собирался останавливаться. Хотел заявить о себе — эффектно, по-настоящему.

И тут меня осенило: через фотографии можно привлекать внимание тех, кого в обычной жизни не встретишь.

Так я в центре города залез на билборд с изображением местной модели — победительницы конкурса «Королева Мелитополя 2013» — и ладонями закрыл ей глаза. Максим сфотографировал. Получилось забавно и символично. Фото заметили — не только эта модель, но и другие девушки из модельных агентств. Я добавил их в друзья во ВКонтакте, с некоторыми переписывался.

С одной моделью мы даже договорились о свидании. Она была ещё и кавээнщицей — значит, с чувством юмора. Перед встречей я написал ей, что сегодня у меня «День тишины» — не говорю вообще, только отвечаю в блокноте. Полчаса мы шли молча: она говорила, я писал. Потом я заговорил и признался, что это была шутка. Она сначала опешила, потом долго смеялась.

Позже я задумал новую выходку. Взял у отца лестницу, залез на билборд с рекламой ювелирной сети «Золотая пчёлка» и накрыл пиджаком полуобнажённую грудь модели. Максим сфотографировал.
Перед этим я написал владельцу сети — спросил, не будет ли он против. Тот ответил:
«Вправе ли я запретить души прекрасные порывы?»

Фото вызвало бурю комментариев, и владельцу, как оказалось, тоже понравилось. Мы с ним подружились, часто переписывались. Он даже хотел познакомить меня со своей дочерью, но она отказалась — не захотела встречаться с «местным сорвиголовой».


ГЛАВА XXXII. ПЛАНКИНГ КАК СТИЛЬ ЖИЗНИ

Парень, который везде лежит
Было лето. Мы с Максом сидели в моей любимой пиццерии “Челентано”, ели пиццу и перебирали фотографии, сделанные ради одного — быть замеченными. 

Пиццерия сама была маленьким чудом: солнечные блики скользили по ярким стенам, мебель напоминала старинную итальянскую лавку, а велосипед с колёсами в виде пицц и надписью Perpetuum mobile висел над нашими головами, словно обещая вечное движение. Каждый жест, каждая поза, каждый кадр — часть этой маленькой гонки за вниманием, за улыбкой, за следом, который остаётся.

Заведение назвали в честь Адриано Челентано, актёра с обезьяньей харизмой. Мне не нужно было быть Челентано — я хотел взорвать город смехом, заразить его весельем, устроить маленький фейерверк радости. Чтобы прохожие хотя бы на мгновение заулыбались, хихикнули, почувствовали этот лёгкий, добрый юмор. Я уже не искал смысл — мне нужна была только искра, маленький импульс, который разжёг бы живое, смешное, заразительное безумие.

На мониторе, висящем на стене, снова и снова крутился «Gangnam Style», будто весь мир сошёл с ума и плясал этот нелепый танец. Потом — «Harlem Shake», ещё одно безумие. Мы с Максом жевали пиццу, смотрели на монитор и обсуждали вирусные видео. Всё казалось глупым, но в этом был какой-то магнетизм.

— Димон, у меня идея! — сказал Макс, усмехаясь и уставившись в ноутбук. — Доедай скорей пиццу — идём делать тебе фото в стиле планкинг.

Он показал мне подборку: люди лежат лицом вниз, вытянув руки вдоль тела, в самых нелепых местах — на деревьях, на краю крыши, на капоте полицейской машины. Это было странно. И смешно. И по-своему притягательно.

Мы шли по улице, когда Макс резко сказал:
— Ложись. Прямо на зебру.

Я посмотрел на него, потом на асфальт. Было немного неловко, но я лёг. Он отскочил и сделал снимок. Потом ещё: у памятника Шевченко, на ступеньках, на дереве, на эскалаторе в торговом центре. В парке — на бочке с квасом, на лавочке, у ног милиционеров, на сиденьях во время футбольного матча. Я чувствовал себя то шутом, то героем.

Фото я выложил «ВКонтакте» и подписал одним словом: планкинг.

Фотографии вызвали резонанс. На следующий день после публикации мне написал журналист из газеты «Наш город» и спросил, можно ли использовать мои снимки для статьи. А потом вышла публикация: мелитопольская молодёжь нашла себе новое развлечение. У меня приятно кольнуло изнутри.

Потом был второй выход: фото на крыше автобусной остановки, на мосту над рекой, на пушке «Запорожской Сечи». Мне снова звонят, теперь уже из областной газеты — интервью для «Индустриального Запорожья». Я тогда сидел в робе на мешках в пыльном складе во время обеда, с телефоном в руках, и думал: «У меня берут интервью. У меня!»

С тех пор, приезжая в любой новый город, я первым делом ложился на асфальт, крышу, лавочку — как знак, как подпись, как вызов. Мне писали, смеялись, возмущались, подражали. Говорили: «Чем он вообще занимается?», «Парню срочно нужна девушка». Но всё это жило, дышало, и это давало мне энергию.

За полтора года я выложил сотни фото и знал почти всех местных фотографов. Мои снимки попали на фотовыставку, а кое-какие даже в русскоязычную статью про «планкинг» в Википедии. Обо мне заговорили на местном радио, а на улице, смеясь, подходили и спрашивали: «Это ты тот парень, который везде лежит?» Я стал местной чудаковатой знаменитостью. И главное — впервые за долгое время почувствовал, что вышел из депрессии: мир откликался на меня, и это воодушевляло.

Второй уход из дома
В конце лета ещё одна местная газета — «Наш город» — напечатала обо мне разворот с коллажами: я, вытянувшийся в стиле планкинг на крыше заброшенного мелитопольского завода, словно деревянная рейка, забытая строителями. Я купил номер, почти бегом домчал домой и торжественно протянул его отцу.

Он посмотрел, помолчал, повертел газету и наконец выдал:

— Почему ты на всех фотографиях лежишь как бревно?

— Это планкинг. От английского plank — доска. Нужно лицом вниз ложиться в необычных местах.

Он вздохнул — так вздыхают люди, прожившие жизнь среди досок и брёвен, когда вдруг понимают, что их сын не поддаётся строганию.

— Я тебя растил, кормил, учил… чтобы ты теперь позорил семью на весь город? — тихо спросил он, но в голосе едва слышно дрогнуло. — Ты ж только из дурдома вернулся два года назад, а теперь валяешься на крышах, дымоходах, рекламных щитах. Что это вообще?

Я пытался объяснить, что это весело, модно, что это флешмоб. Он уже не слушал. Хлопнул дверью и ушёл в мастерскую строгать доски. 

В этот день я снова собрал вещи.
и снова ушёл из дома — как Пиноккио, только без волшебной феи, но с более живой драматургией.

Я снова переехал к матери. Мне выделили комнату. Мать не требовала от меня устроиться на престижную работу или жениться. Ей было важно, чтобы я был трезв, здоров, ел вовремя и помогал по дому. Она не понимала планкинг, но хотя бы не ругала. И не пугалась, что я снова пересматриваю «Матрицу» или читаю книги по метафизике, которые, как она считала, когда-то довели меня до больницы.

Я ел гречку, макароны, варил какао на воде, грыз морковь. Старался обходиться минимумом. Иногда пробирался домой через окно, чтобы не сталкиваться с отчимом. Мне было стыдно жить с родителями. Но ещё больше — вернуться туда, откуда я вышел.

Отец хотел, чтобы я работал по специальности, стал «нормальным». Но я не мог. Сам образ офисной жизни вызывал во мне тошноту. Я не хотел задыхаться в таблицах и бумагах. Я хотел быть. Дышать. Искать. Пробовать.

Планкинг стал не просто развлечением, а моим способом оставаться собой в этом абсурдном мире. Способом выжить. Выражать себя. Кричать молча.

А иногда, ложась лицом вниз на очередной городской объект я будто сбрасывал с себя всё лишнее — чужие ожидания, страх, одиночество. И просто был. Пусть даже вверх ногами.

А потом мне снова написала журналистка из редакции «Главная газета», но уже не та, которая когда-то называла меня «собирателем женских прелестей», а юная стажёрка Ира Акулова. Она пригласила меня на интервью в редакцию. Почти четыре часа я сидел там за чашкой чаю и рассказывал девушке, которая записывала всё на диктофон с затаившимся дыханием, как ради оригинальных фото — и чтобы побороть страх высоты — лазил на дымоходы и билборды.

Потом вышла статья под названием «Лежачий экстремал».

— Я понял, что это способ доказать себе, что могу быть сильнее, увереннее, могу преодолеть собственную слабость, — говорил я в интервью.

В тексте также упоминалось, что у меня появились подражатели в городе.

Позже мы с Ирой вместе полезли на крышу заброшенного здания в центре города. И она легла рядом со мной. Получилось у неё не так уверенно и эффектно, как у меня, но было приятно видеть, что кто-то повторяет твои безумные идеи и смеется вместе с тобой.

Затем я залез на щит с рекламой их издательства на проспекте. Сидел на вершине, держа в руках свежий номер газеты, словно подтверждая: да, вот я, живой и настоящий. Так я устроил им необычную, запоминающуюся рекламу — смесь смелости и лёгкой шалости, которую не пропустишь глазами.

ГЛАВА XXXIII. ПОВОРОТ НА 180 ГРАДУСОВ

И всё же я хотел сделать для города и молодёжи нечто большее, чем простое развлечение — что-то полезное, здоровое, что вдохновит людей и что смогут увидеть и оценить мои родители. Но сделать это в своём стиле.

Однажды я увидел объявление о фотоконкурсе, который проводил мелитопольский пивзавод. Нужно было сделать самое оригинальное фото с их пивом и отправить на указанную почту. Победитель получал 24 литровые бутылки — три пака по восемь литров. Приз звучал странно, почти комично, и именно поэтому я решил участвовать.

Я позвал Максима Глушича — человека, который умеет фиксировать любое безумие. Мы купили три бутылки пива и отправились к одиннадцатиметровому билборду на территории завода. Февральский холод цеплялся за пальцы, металл конструкции был ледяным. Я поднялся, лёг на вершину в стиле планкинг, выставив перед собой три пластиковые бутылки. Максим снимал снизу, ловя ракурс, где смелость соседствует с лёгким безумием.

Фотография победила. Через несколько дней я забрал приз — три тяжёлых пака пива. И именно в этот момент понял: выпить его — слишком просто. Раздать — слишком предсказуемо. Такой выигрыш просил жеста в обратную сторону.

Вечером я написал у себя на странице:
«Хочу вылить всё пиво в центре города. Нужны 11 трезвых людей. Каждому дам по две бутылки. На счёт три — поворачиваем на 180°».

Чтобы акция не превратилась в камерный перформанс «для своих», я заранее проинформировал знакомую фотокорреспондентку из местной газеты, Иру Акулову. Она сразу ответила, что такое событие она не может пропустить.

Воскресенье. Февраль. Улица Дзержинского. Нас — двенадцать. В руках у каждого по две пластиковые литрушки. Идёт снег, ветер порывами разносит холод по лицу, создавая ощущение, что сама погода стала частью кадра. Мы выстроились в ряд вдоль ливневой канализацией, идей через дорогу.

— На счёт три. Раз. Два… три.

Переворачиваем бутылки. Пластик хрустит, пиво хлынуло на мокрый асфальт, устремляясь в ливнёвку. Камера щёлкает, объектив ловят каждый момент.

Вечером первая газета вышла в онлайн с заголовком:
«Молодёжь Мелитополя вылила 24 литра пива в канализацию».

Сразу после публикации со мной связались репортеры местного телевидения. На следующий день в вечернем выпуске вышел сюжет. Ведущая с привычной торжественной интонацией сказала:

«Пиво рекой лилось в минувшее воскресенье на улице Дзержинского. Дмитрий Миняйло выиграл 24 бутылки пива и вместе с друзьями, ведущими здоровый образ жизни, он решил провести флешмоб под названием “Поворот на 180 градусов или выливаем пиво”».

За неделю новость перекочевала в областные СМИ, а затем и во всеукраинские. Я понял, что своими акциями могу показывать пример и вдохновлять людей на смелый, осознанный выбор по всей Украине. Родители, наверное, мною теперь гордятся.

ГЛАВА XXXIV. МИССИЯ: 12 000

Профиль за профилем
А потом у меня появилась новая, почти безумная цель: познакомиться с двенадцатью тысячами молодых жителей Мелитополя. Цифра не с потолка: двадцать два процента населения — это молодёжь. Применил к численности города — сто шестьдесят семь тысяч — и получил двенадцать тысяч. Целый город лиц. Я хотел не просто кивнуть каждому на улице. Мне нужны были те, с кем можно делать что-то настоящее. Зачем мне столько знакомых, я не понимал. Но сама идея зажигала, и отступать я не собирался. Веселье, пусть и сумасбродное, казалось лучше, чем сидеть в комнате и сходить с ума.

Инструментом стал «ВКонтакте». Там сидела вся русскоязычная молодёжь. Профили, фотографии, посты — бесконечная карта возможностей. Каждое утро я отправлял двадцать заявок незнакомым ребятам, выбирал активных, заметных, тех, чьи публикации оживляли ленту. И писал:

«Привет! Я давно слежу за тобой. Ты делаешь город ярче. Давай дружить».

Ответа почти не было. Кто-то молча игнорировал, кто-то блокировал. Тогда я понял: чтобы меня воспринимали всерьёз, нужно выглядеть всерьёз.

Я взглянул на свою страницу. Селфи на кнопочный телефон, серый фон, взгляд усталый и потерянный. Никакого вдохновения. Решение пришло сразу: студийная съёмка. Аня Бас, профессиональный фотограф из клуба «Мелитопольская мафия», арендовала студию на час. Свет бил в лицо, я терялся. Щёлкали вспышки, каждое «щёлк» будто фиксировало мою неуверенность. Аня подсказывала: «Выпрямись, улыбнись, серьёзнее». Но я чувствовал себя актёром, которого забыли научить роли.

Через несколько дней я открыл фотографии. На них был чужой парень: потухший взгляд, сутулые плечи, зажатость во всём. Даже одежда предательски подчёркивала неустройство: не стиль, а случайный набор тряпок.

Нужно было изменить всё. Гардероб, позы, взгляд, речь — всё. Мои повседневные свитера «на вырост», спортивные штаны и серый фон ушли в прошлое. Красный я раньше ненавидел: отец шутил, что «красная Волга — для дураков». Теперь я бродил по секонд-хендам, примерял рубашки, джинсы. Попытка влезть в костюм кенгуру закончилась падением на пол и смехом всего магазина. Но постепенно я осмелел: рубашки в клетку, красные джинсы, новые аксессуары.

Я копировал образы актёров и музыкантов, искал ракурсы, учился позировать. Питался правильно, качался, борода скрывала слабый подбородок. Сотни фотографий, сотни упражнений перед зеркалом. Параллельно — работа над речью: избавлялся от суржика, записывал метафоры и фразеологизмы. Тетрадь в рюкзаке стала спутником, страницы исписаны до краёв.

Всё это совмещалось с двенадцатичасовой работой дробильщиком пластика. В обеденный перерыв, лёжа на мешках, писал посты во «ВКонтакте»:

«Если в жизни всё хреново — не усугубляй это хреновыми мыслями. Окружи себя положительными словами и образами. Создай свои “образы” — не религиозные, а внутренние. Молись на веру в себя. Это работает. Главное — что у тебя в голове. И если там порядок — он появится и вокруг».

Встречи за кадром
Лайки, подписчики, внимание. Я создавал образ не только в сети, но и в жизни. Уверенный взгляд, стиль, осанка. Превращался из застенчивого юноши в того, кем хотел быть. И впервые чувствовал: у меня получается.

Появились первые результаты. Девушки писали сами, лайкали, звали на встречи. Однажды договорился встретиться с Оксаной. На аватарке она выглядела как мексиканская актриса. Я ждал её сорок минут, рядом стояла невысокая полноватая девушка и наблюдала. Подошёл — она оказалась той самой Оксаной.

Шок. Весь вечер чувство обманутости. Позже она призналась: друг немного обработал фото. Я подумал: «Вот это обработка! Из полноватой девчонки — мексиканская актриса. Если так пойдёт дальше, фотошоп будут выдавать вместе с паспортом».

Мы посмеялись, но внутри я решил: мои фотографии будут постановочными, но настоящими. Честными. Без обмана.

Ещё мне запомнилась Лена из соседнего города. Искренняя, милая, немного наивная. Мы переписывались, и в каждом её сообщении ощущалось восхищение. Она собиралась приехать в Мелитополь. Я согласился.

В кафе она вдруг взяла меня за руку — пальцы дрожали. В её взгляде было столько преданности и восторга, что я растерялся. Так, наверное, смотрят преданные собаки, когда хозяин возвращается домой.

— Лена, что с тобой? Почему дрожишь? — спросил я.

— Просто… ты такой умный и известный. А я никто, — шёпотом с придыханием.

Я улыбнулся:

— Да брось, какой там известный. Я такой же человек, как и ты.

Она вздохнула, не отпускала руку, будто боялась, что я исчезну. Это приятно, но чем больше ощущаешь восхищение, тем сильнее внутреннее смущение. Я понял: таких отношений я не хочу.

Когда вечер подошёл к концу, я пожелал ей удачи. Мы больше не виделись.

ГЛАВА XXXV. ФИЛОСОФИЯ ВЛЕЧЕНИЯ

Макс, с которым я тогда дружил, был типичной «совой». Он жил по калифорнийскому времени: от заката до рассвета — интернет, переписки с девушками из других городов, сериалы, онлайн-игры. Особенно он фанател от Блудливой Калифорнии — о писателе Хэнке Муди, алкоголике и плейбое, чья жизнь состояла из циничного секса и творческих страданий. Макс повторял, что его биоритмы «синхронизированы» с Лос-Анджелесом, и ему тоже нужно туда.

По его совету я посмотрел этот сериал. Но уже на сцене, где монахиня модельной внешности делает Муди минет у алтаря, уверяя, что Богу он всё равно не интересен, — я выключил. Не то чтобы я был набожным, но меня это как-то задело. Вместо Хэнка я переключился на Теорию большого взрыва — сериал про четверых неловких гиков, для которых женщины — головоломка. Этот мир был мне ближе.

Как и Макс, я много переписывался с девушками. Но в отличие от него, меня интересовал не секс, а психика. Я хотел понять, как она устроена. Девушки со всей страны делились со мной сокровенным: от фантазий и страхов до измен и психических травм. Я слушал — внимательно, бережно. Кто-то видел во мне Хэнка Муди, но по сути я был скорее Леонардом из Теории большого взрыва, чем Казановой. Хотя и Казанова меня интересовал — не похождениями, а философией.

Я читал Фрейда, книги по пикапу, изучал поведение, провоцировал, флиртовал, но каждый раз, когда дело доходило до интимного — исчезал. Меня привлекала не плоть, а загадка. Мне хотелось понять не как, а почему. Почему влечение бывает мучительнее боли, почему возбуждение так часто связано с доминированием, с подчинением, с игрой границ?

Я начал видеть в сексе не акт страсти, а философскую модель взаимодействия разума и материи. Вроде бы — биология, но по сути — метафизика. Внутренний эксперимент: как далеко можно зайти, отказавшись от самого желания, чтобы его распознать?

В то время я перечитывал монолог Дон Жуана из пьесы Мольера. В его словах было что-то освобождающее — не пошлость, а обнажённая природа страсти:

«Ты хочешь, чтобы мы связали себя с первым же предметом нашей страсти? Чтобы ради одной женщины мы похоронили себя для всех прочих, которых способна подарить жизнь? Нет, постоянство годится только для чудаков.
Красота — где бы она ни появилась — достойна восхищения. Моё сердце не может не принадлежать всему, что ласкает взгляд.
…О, как сладко одержать верх над стыдливостью, преодолеть шаг за шагом сопротивление и, наконец, покорить… Но как только ты всего добился — всё исчезает. И только новое влечение пробуждает страсть вновь…»

Меня это восхищало и отталкивало одновременно. И я продолжал наблюдать. За другими. За собой. За тем, как природа зовёт — а разум спорит.

Я много читал о сексе. Не занимался — именно читал. От научной сексологии до Камасутры, от эзотерики до религиозных взглядов. В голове гудел рой противоречивых теорий: официальные данные о строении тела, точке G, девиациях вроде копрофилии и промискуитета — перемешивались с идеями телегонии и первородного греха.

В глубине души я всё ещё верил, что вся реальность — симуляция, созданная моим сознанием. И секс, казалось, был каким-то рубежом. Вилка и розетка. Контакт, который мог изменить всю Матрицу.
Звучало абсурдно — но и наш мир, если подумать, не менее странен. Бесконечная Вселенная, взрыв из ничего, вращающаяся Земля, сгорающее Солнце. А жизнь — результат химической реакции? Всё это не казалось более логичным, чем Библия.

И сам секс выглядел как нечто из фантастики: палочка, дырочка, трение, впрыск, девять месяцев — и новое существо. Кто это придумал? Бог? Эволюция? И почему оргазм вызывает эйфорию? Не потому ли, что без этой «награды» никто бы не размножался?

Я читал, что восточные аскеты использовали женский стриптиз, чтобы избавиться от похоти — не разжечь её. Пытался понять, почему вид женского тела возбуждает. Почему именно эта часть тела становится фетишем? Почему то, что биологически — просто отверстие, символически становится целым смыслом?

Была и теория, что в момент оргазма подсознание особенно открыто. Что если в этот миг сосредоточиться на мечте, визуализировать её — возможно, она закрепится в глубинах разума и проявится в жизни. Я решил проверить это на себе. Практиковал медитации и самооргазм под книги по эзотерике, представляя выход из Матрицы, вход в Нирвану, внутреннее пробуждение и трансформацию сознания.

Мои ровесники занимались сексом, строили отношения, готовились к родительству. А я, окружённый томами и заметками, вызывал «октаву» — особое состояние сосредоточенной энергии, и пытался программировать своё новое сознание. Для меня это было не о плотских удовольствиях, а о дисциплине внимания, концентрации и внутреннем исследовании себя.

Я не был асексуалом. У меня было сильное либидо. И не было ни сексуальных травм, ни скрытого гомоэротизма. Просто я — рефлексирующий тип. Живу по принципу Маркса: «Подвергай всё сомнению».

ГЛАВА XXXVI. ЛЮБОВНАЯ ЛИРИКА

В клуб «Мелитопольская мафия» приходило немало творческих людей: кто-то играл на гитаре, кто-то писал стихи. Я тоже писал — не из любви к поэзии, а чтобы занять голову во время монотонной работы за станком. На обеде переносил строчки в заметки телефона. Из поэтов уважал разве что Маяковского, знал наизусть «Песнь о Буревестнике» Горького и зачитывался циклом «Пути Каина» Волошина. Свои стихи воспринимал скорее как гимнастику ума: игра с рифмой, ритмом и размером.

За несколько лет накопилось около двух сотен стихов. Как-то на одной из игр в «Мафию» мы с ребятами решили устраивать литературные вечера. На одном из таких вечеров я познакомился с Машей — студенткой психфака. Милой, обаятельной, в белом сарафане в красный цветочек. Писала стихи. Я невольно сравнивал её с Лолитой Набокова. Вечером пригласил её в самое дорогое кафе города — «Буржуа». Пока шёл разговор, я поделился своими странностями — она восприняла это спокойно, даже с симпатией.

Заказав чай с тортом, она прочла мне свой стих, не прозвучавший на вечере. Заканчивался он словом «минет», и я поперхнулся ирландским кофе с яйцом и ромом. Похлопал её по плечу и сказал: «Рифма хромает, ритм не выдержан». Дальше поцелуев не дошло: слишком упрямо придирались друг к другу, словно спорили древнегреческие философы о диалектике.

Потом была Даша — шестнадцатилетняя художница с рыжими волосами и безупречным чувством стиля. Желтые лосины, фиолетовые армейские ботинки, пышное платье — всё гармонично. Писала стихи, читала философов, знала английский и французский, сочинила детскую книгу, которую собирались издать. Она щёлкала плёночным фотоаппаратом и привила мне любовь к яркой, эпатажной одежде. Несмотря на разницу в возрасте, относилась ко мне свысока: «Закисаешь, как болотная тина», — говорила, советуя читать Вербера и Борхеса, смотреть Кустурицу. Прогулки с ней напоминали философские диспуты, квартира была музеем из картин и инсталляций. Мать, столь же эксцентричная, наливая шампанское, водила гостей по дому как по галерее. Её брат однажды сел за фортепиано и сыграл нам Рахманинова. А мы стояли с бокалами шампанского и хлопали. Перед отъездом в столицу Даша подарила мне картину. Я сказал: «Мы расстаёмся. Мне надоело быть вечно „недостаточно развитым“».

А потом была другая Даша. Весёлая, простая. Чувствительная к солнцу, словно вампирша — гуляли только после заката. Кусала губы до крови, потом извинялась. Намекала на секс. Я понял, к чему идёт, и на День влюблённых вручил ей цветы и подарок, а затем сообщил: «Мы расстаёмся». Её шок трудно передать.

До 29 лет я оставался девственником. Всё знал только теоретически: читал «Камасутру», статьи. И только с Леной перешёл к практике. Она была словно героиня латиноамериканского сериала: невероятно красива, чувствительна, постоянно плакала. Я водил её по кафе, дарил подарки, тратил всё, что зарабатывал.

После первого секса матрица не сломалась. Но кое-что успокоилось. Я понял: выходить никуда не нужно. Достаточно остаться — и исследовать всё изнутри. Без эзотерики, без мистики, с опорой на реальность, в которой и так хватает чудес.

Но долго так продолжаться не могло. Девушка хотела быть дома, содержанкой. А я устал. После расставания подумал: «И ради этого — столько драм, стихов, дуэлей? Какой вздор!»

ГЛАВА XXXVII. ХРОНИКИ МЕДОВОГО ГОРОДА

Красивая оболочка мафии
Тем временем приближалось празднование годовщины клуба «Мелитопольская мафия». Аня Бас предложила всем прийти на вечер в ганстерском стиле: чёрные костюмы, белые рубашки, галстуки или бабочки, фетровые шляпы, плащи. После игры планировалась фотосессия.

Я решил подготовиться основательно: надел брюки, рубашку, бабочку и специально купил фетровую шляпу. Ещё я пересмотрел фильмы о мафии 1920–1940-х — «Крестный отец» и «Лицо со шрамом». Вечером клуб засиял глянцем гангстерской эпохи. Чёрные костюмы, блестящие бабочки, фетровые шляпы — будто мы перенеслись в 1930-е. Смех, шепот стратегий, хитрые взгляды, быстрые жесты — каждый шаг был частью игры.

Аня Бас устроила фотосессию: каждый становился персонажем своего маленького театра, позировал с импровизированным пистолетом, поправлял шляпу, делал уверенный шаг. Камера ловила искры в глазах, напряжение перед обвинениями и победную улыбку после удачного хода.

Когда настала моя очередь, я поправил шляпу, глубоко вдохнул и словно растворился в роли. Я уже не просто «я» — я стал частью атмосферы, частью этого роя интриг, хитростей и эмоций.

Я заметил, что почти все участники клуба тянулись к роли «мафии», а не «мирного жителя». И я был не исключением — играть за «мафию» казалось куда увлекательнее: динамика, азарт, интрига.

Образ мафиози так засел во мне, что вскоре шляпа стала частью моего повседневного стиля. Если кто-то спрашивал, зачем я её ношу, я с улыбкой отвечал:

— Я же мелитопольская мафия.

Безобразия и ужасная суть реальной мафии
В те вечера, когда я не играл в мафию, я всё равно надевал шляпу — без неё образ был неполным. Подходил к киоску «Пресса», скупал все газеты, будто собирал улики. Потом устраивался в полутёмном кафе, заказывал чай и раскладывал перед собой свежие выпуски. Люди проходили мимо витрин, а я смотрел на них, читал газеты и делал заметки в блокнот — строки, штрихи, намёки. Так я пытался разгадать город, уловить его пульс.

Но чем больше я читал, тем тяжелее становилось внутри. Каждая новостная строчка ударяла, словно током: тревога, страх, депрессия.
Из газет я узнал, что пять лет назад Мелитополь получил мрачный титул самого криминального города Украины. Тогдашний министр внутренних дел подтверждал: до двух тяжких преступлений в день — около 53 на 10 000 жителей. В Киеве для сравнения — всего 36. Другие города области выглядели не лучше: Токмак, например, дважды признавали «самым депрессивным городом Украины».

А дальше — ещё мрачнее.
Через два года мэр Мелитополя Дмитрий Сычев, когда-то на выпускном в университете пожимавший мне руку со словами «Поздравляю, тезка!», погибает в странной аварии.
Затем в собственном доме находят утонувшим брата областного депутата.
Новый мэр, Сергей Вальтер, — найден повешенным у себя дома.
Весной того же года губернатор Запорожской области Александр Пеклушенко — застрелен в шею.

Это уже не были наши безобидные игры в «Мафию».
Это была реальная мафия. Холодная. Мрачная. Беспощадная.

С каждой заметкой я всё острее ощущал: мой родной Медовый город на реке Молочной катится в хаос, а я остаюсь немым свидетелем, вглядывающимся прямо в бездну. Мне это чудовищно не нравилось. Читая новости, я чувствовал личную ответственность.

Корень зла в разобщенности и неверии в себя

Я считал, что корень злобы и разрушений лежит не в конкретных людях, не в оружии, не в преступлениях и хаосе, а в глубокой разобщённости людей и неверии в собственные силы. Когда человек не ощущает себя частью чего-то целого, когда его голос остаётся неуслышанным, а стремления игнорируются, в нём постепенно пробуждается агрессия, пустота и жажда власти, которая часто принимает разрушительные формы. Даже великий злодей XX века, Адольф Гитлер, стал тем, кем стал, отчасти потому, что был непонятым художником, лишённым поддержки, признания и веры в светлую сторону его таланта. Его разрушения — это отражение того, что произошло с его личностью раньше, задолго до того, как он стал фигурой мировой истории.

Я был убеждён, что корень любого зла — в непонимании, отсутствии поддержки и признания, в том, что человека не видят, не слышат, не ценят. Всё остальное — лишь следствие. Мафия, криминал, разруха в моём городе — это лишь симптомы глубинной болезни общества. И я решил бороться не с последствиями, как это делают правоохранительные органы, не с симптомами, а с самой причиной: с разобщённостью, с неверием в людей, с тем, что мешает им раскрывать свои силы, таланты и светлую сторону.

Попытки повлиять на людей в городе

Я начал записывать и запоминать имена людей из новостей. Искренне восхищался теми, у кого замечал силу, талант и смелость. Я не льстил — я учился видеть людей насквозь, понимать их мир, вживаться в него, замечать настоящие достоинства.

Всё свободное от работы время я посвящал походам на любые городские мероприятия. За один вечер можно было оказаться на собрании в протестантской церкви, познакомиться с творческой молодёжью, а затем попасть на рок-концерт, где за мрачной внешностью скрывались ранимые, добрые ребята. Я старался видеть свет в каждом, даже там, где его почти не было.

Когда мой знакомый Стас Скочко выступал в соревнованиях по воркауту в Бердянске — я за свой счёт поехал с ним, снимал каждый его прыжок, фиксировал момент, фотографировал эмоции. Ездил в Запорожье, чтобы поддержать ребят из моего тренажёрного зала, которые участвовали на чемпионате Украины по культуризму. Ездил и с местной командой КВН в Одессу на открытый чемпионат города.

Я исследовал заброшенные дома, делал фоторепортажи, ездил на городскую свалку, где горы мусора поднимались выше человеческого роста. Там, среди хаоса и грязи, я фотографировал двадцатиметровые кучи, писал посты о том, как важно менять город, заботиться о нём, ценить труд людей, которые пытаются что-то исправить.

Вскоре моя стена превратилась в городскую афишу и одновременно в небольшую доску почёта: каждый день я писал о выставках, концертах, акциях, отмечал организаторов и восхищался теми, чьи инициативы казались мне достойными внимания и уважения.

Людям было приятно, что какой-то незнакомый парень приходит на их мероприятие, внимательно слушает, смотрит, интересуется, искренне радуется их работе. И мне самому это нравилось — я делал всё без корысти, с душой, будто поджигал маленькие огоньки в тех, кто давно к этому огню привык и перестал его замечать.

Но были моменты, когда я чувствовал себя Сизифом: пустым, выжатым, словно бьюсь в гладкую стену без трещин. Тогда я возвращался к короткометражке «Validation». Просмотривал её снова и снова. Герой фильма хвалил каждого — видел в людях силу, красоту, улыбку, внутренний свет. Я смотрел на него и заново учился тому же: видеть ценность в людях, вдохновлять, поддерживать, даже когда внутри меня самого поселилась усталость и тихая пустота.

ГЛАВА XXXVIII. ИНТЕРНЕТ-ЖУРНАЛ «МЕТКО»

Как-то в клуб «Мелитопольская мафия» пришла новая девушка — Саша Байдакова. Русая, стройная, с пиджаком на плечах не как маска, а как продолжение характера. Она говорила ровно, грамотно, вежливо, не перебивала и не смеялась громче, чем нужно. После игры мы разговорились. Саша рассказала, что работает в юридической компании, но по глазам было видно: в её голове совсем другое кино — журналистика. Вместе с подругой Лерой Чухачёвой, студенткой журналистского факультета в Киеве, они искали амбициозных ребят для создания молодёжного интернет-журнала в нашем городе.

Я показал Саше свои посты во «ВКонтакте». Ей понравился мой стиль, и она пригласила меня на первую встречу редакционной коллегии будущего проекта.

Это был почти кастинг, но без пафоса. В комнате собрался срез городской молодежи, о существовании которой я даже не подозревал: главный редактор и одновременно наша «вторая мама» — Лера, фотограф и дизайнер с безупречным вкусом — Руслан Ельчищев, Никита Семик — парень, поживший в Китае и говоривший с интонациями философа, Настя Корец, год прожившая в американской семье по программе FLEX, профессиональная модель с контрактом в Париже — Алина Кошарная, президент областного молодёжного парламента Таня Майорова и другие такие же — живые, дерзкие, умные.

Мы писали о самом интересном в Мелитополе: брали интервью, делали обзоры, фотографировали город так, как его никто раньше не видел. Наш журнал задумывался как площадка для молодёжи, где можно было говорить честно, смело и без ограничений — о жизни города, культуре, людях и событиях, которые формировали городскую атмосферу. Каждый был не просто корреспондентом, а автором со своим стилем, голосом, тембром. Я вёл рубрику мотивационных текстов, писал так, будто обращаюсь к другу с рюмкой крепкого кофе: без жалости, с юмором, немного по‑мужски жёстко. Статьи я пытался делать в стиле журнала Men’s Health, на который равнялся: прямые вызовы, драйв, сарказм, и лёгкий тон мотивации, чтобы каждый текст вдохновлял читателя действовать.

Каждое собрание нашей редакции было как маленький праздник: фотосессии, смех, идеи, споры, чай в пластиковых стаканах, безумные планы. Мы называли себя «М-люди» и придумали фирменный жест — букву «М», сложенную из пальцев. Этот жест стал нашим символом, и с ним мы часто фотографировались сами и вместе с героями интервью. Руслан разработал оригинальный и стильный логотип, удостоверения, флаеры, создал крутой дизайн сайта. Мы чувствовали себя как редакция Rolling Stone, только на украинский лад: без денег, но с огнём внутри.

Наши статьи читали, перепощивали, цитировали. О нас заговорили организаторы мероприятий, нам дарили билеты, приглашали на съёмки, благодарили. Денег мы не получали, но ощущали себя первопроходцами. Мы жили не в столице и не в мегаполисе, но чувствовали себя частью чего-то большего. Через год про нас знали уже не только в Мелитополе.

ГЛАВА XXXIX. Я – ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР

Тем временем шёл 2013 год — пророссийски настроенный президент Украины резко приостановил курс на евроинтеграцию, о котором говорили и мечтали многие. Решение правительства вызвало волну негодования: люди воспринимали его как шаг назад, в сторону старых экономических и политических схем, и боялись упустить шанс на новые возможности и перемены. По всей стране вспыхнули массовые акции протеста, вскоре получившие название Евромайдан. На улицы выходили тысячи людей самых разных возрастов и профессий, объединённых общим чувством несправедливости и надеждой на лучшее будущее.

И я нашёл для себя новое развлечение: каждую субботу и воскресенье я отправлялся на Евромайдан на центральной площади Мелитополя — всего в нескольких минутах от моего дома.

Площадь была забита людьми всех возрастов и профессий. Флаги развевались на ветру, плакаты с лозунгами «Європа!», «Свободу!», «Правду!» держали крепко, словно это была последняя надежда. Толпа перекатывалась волной, кто-то скандировал, кто-то стучал по пустым кастрюлям и барабанам, кто-то свистел и хлопал в ладоши. Раздавались споры и крики, смешанные с шёпотом обсуждений — и всё это словно складывалось в единый гул, который наполнял площадь вибрацией, ощутимой даже под ногами.

Люди ставили палатки и разносили чай с бутербродами, готовясь провести здесь часы, а кто-то приходил на короткое время, чтобы поддержать акцию. В воздухе висела смесь надежды, предчувствия перемен и тревоги — как будто каждый стоящий понимал, что события на площади могут изменить жизнь страны.

Вскоре газета «Наш город» вручила мне удостоверение внештатного фотокорреспондента с условием, что я буду фотографировать Евромайдан каждую субботу на центральной площади. Журналист Сергей Шубин, вручая мне документ, сказал с важным видом:
— С ним ты сможешь открывать двери, которые раньше были закрыты.

На радостях я устроил провокационную студийную фотосъёмку — в одних трусах и шляпе, с этим «пропуском» в мир журналистики на груди. Чувствовал себя почти супергероем, только с фотоаппаратом вместо плаща. А вечером по дороге домой, как назло, потерял удостоверение в городском парке. Наутро его нашли дворники в куче сухих листьев, отнесли в редакцию местного телевидения, и оператор прислал мне фото удостоверения с текстом во «ВКонтакте»:
— Привет, твоё? Приходи, забирай.

С этим удостоверением я особых дверей не открыл — разве что пару раз прошмыгнул бесплатно на выставку в городской музей. Зато познакомился и сдружился почти со всеми медийщиками города. И это чувство, что теперь я «свой» среди них, было куда ценнее любых формальностей.

На одном из мероприятий я разговорился с Николаем Хилько, президентом Мелитопольской лиги КВН. Он посмотрел на меня внимательно, скрестил руки и сказал:
— Тебе нужен свой сайт. Ты хорошо пишешь. Люди будут читать.

Эта мысль, будто давно сидевшая у меня в голове, вдруг заговорила вслух. Фотографировать городские мероприятия и писать статьи для интернет-журнала «Метко» было увлекательно. Я чувствовал себя частью команды — живой, творческой, немного дерзкой. Но постепенно понял: мне становится тесно. Как будто вырос из любимой футболки — всё ещё носишь, но она уже не твоя по размеру.

И тогда я стал думать о своём проекте. О чём-то, что создам с нуля — не по чужому заданию, не в чужой рубрике, а как автор и хозяин идеи. Но с чего начать? Хостинг, домен, CMS, шаблоны, права доступа — эти слова казались языком инопланетян.

Я поделился своей идеей с приятелем. Максим Глушич кивнул и сказал, что знает одного парня — тоже из Мелитополя. Тот работал на местном ТВ, потом жил в Москве, проходил тренинги «Бизнес Молодость» и «Спарта», а теперь управлял интернет-бизнесом. Его тоже звали Максим — Мацкевич. Мы встретились, сели за стол в маленьком кафе, и уже на первой встрече начали рисовать будущее: концепцию сайта, названия разделов, варианты бренда — «M-City», «Topol’OK», «MEGO»… 

Мне особенно приглянулся «MEGO» — как аббревиатура от «МЕдовый ГОрОд» — неофициальное название Мелитополя. Мы запустили опрос в соцсетях. Победил «MEGO». Максим занялся технической частью. Я — статьями, дизайном, поиском авторов.

Сайт медленно, но уверенно рос. К нам присоединились новые участники: фотограф Анна Бас, которая умела ловить город в необычных ракурсах, кавээнщик Витя Майоров с безупречным чувством юмора и другие ребята, каждый со своей энергией и уникальным подходом. Вместе мы придумывали рубрики, делали первые эксперименты с видео и текстами, тестировали стиль подачи материалов.

Потом Максим Мацкевич вышел из проекта. Сказал, что не справляется по времени, и передал мне все права. Я остался один — но не растерянный, а, наоборот, вдохновлённый. Собрал свою команду: дизайнер, редактор, авторы. Люди помогали на энтузиазме, просто потому что верили. Кто-то сделал логотип, кто-то помог с шаблоном, кто-то нарисовал стильную обложку. Я сделал удостоверения журналистов «MEGO» — стильные, яркие, и вручал каждому участнику команды.

Проект стал для меня всем. Я жил им. Это был мой ребёнок, выросший из скромного городского блога в международный портал. Мы брали интервью у мэров, депутатов, предпринимателей из разных стран. За три года на сайте уже было больше 70 авторов, сотни статей. Мы обогнали по охватам «Метко», который вскоре закрылся.

В «Метко» мне это не простили. Некоторые начали смотреть косо, с недоверием, словно я предал их идеи. Кто-то прямо сказал, что я стал «предателем» — ушёл от них, нарушил негласные правила команды. Меня это задело, хотя я понимал: двигаться дальше можно только своим путём, даже если старые друзья не всегда готовы это принять.

Мне начали писать из Киева, Одессы, Берлина. Приглашали на события, в жюри, на медиафорумы. Давали бесплатные билеты журналистам, предлагали сотрудничество. Я ездил на модные показы в Бердянск и Одессу, на марафоны в Запорожье, на открытия фестивалей.

Но с другой стороны… у меня появились хейтеры. Меня называли «недожурналистом», «выскочкой», «самопиарщиком». Я пытался не реагировать, но это, конечно, цепляло.

А ещё — несмотря на всю популярность — сайт не приносил почти никакого дохода. Я по-прежнему жил у мамы и работал дробильщиком на заводе.

ГЛАВА XXXX. MEGO-COMMUNITY

В 2014 году на фоне непрекращающегося Евромайдана произошло моё первое знакомство с Крымом — два недельных похода, оставивших во мне след, который не стёреть временем. Первый — большой, шумный, из одиннадцати человек: палатки, котлы, рюкзаки, смех и песни под гитару. Второй — камерный, всего шесть участников, больше тишины, созерцания и внутренней гармонии.

Живописный крымский посёлок Новый Свет, тропа Голицына, крутые склоны, уходящие прямо в Чёрное море, узкие тропинки среди можжевеловых зарослей. С вершины открывается вид, от которого захватывает дух: под тобой дышит земля — медленно, спокойно, почти величественно. Кажется, что Крым живёт своей древней, неторопливой жизнью, а ты — лишь гость, застывший на короткое мгновение, чтобы увидеть мир таким, каким его создавала сама природа.

Особый восторг и очарование вызывает Долина Привидений на склоне горы Демерджи, знаменитая причудливыми формами скал, где выветренные камни напоминают людей, животных и мифических существ. В тумане они словно оживают, создавая мистическую атмосферу, одновременно пугающую и завораживающую.

Мы ставили палатки в дремучем буковом лесу, готовили еду на костре, а ночами слушали гитару и шорох ветра. Помню ночь на вершине — под открытым небом, до звёзд можно было дотянуться рукой. Наш «отель тысяча звёзд» был без стен и потолка, но с бесконечной свободой. Внизу мерцали огни побережья, над нами — бездонная темнота.

В походе особенно раскрывается характер человека. Всё видно в поступках: кто поможет донести рюкзак, кто первым берётся за костёр, кто спокойно справляется с трудностями, когда путь оказывается тяжёлым. Проявляются воля, инициатива, смелость, надёжность. И вспоминаются слова Высоцкого: «Парня в горы тяни — рискни! Не бросай одного его…» — ведь в горах, как нигде, проверяется, кто ты есть на самом деле.

А потом возвращаешься в город — в серые, каменные джунгли, где всё вращается вокруг статуса, пафоса и гонки за призраками. Люди меряются должностями и машинами, искренность прячут за масками. После крымских троп и скал этот мир кажется искусственным, будто картонной декорацией.

Но вскоре всё изменилось. Евромайдан завершился резким политическим переломом в Украине. Пророссийский президент Виктор Янукович был вынужден бежать в Россию, а на досрочных выборах победил проевропейский Пётр Порошенко с лозунгом «Жить по-новому». Сразу после прихода к власти он вновь выбрал курс на ускоренную евроинтеграцию, пытаясь вывести страну на европейский путь развития.

Во время предвыборной кампании Порошенко приезжал на главную площадь Мелитополя. Я вместе с другими фотокорреспондентами стоял на площади и снимал его выход. Проходя мимо меня, он неожиданно остановился и пожал мне руку. Журналисты потом шутили: «Дима, тебе пожал руку будущий президент Украины».

Смеялись мы недолго. Отношения между соседними странами трещали по швам. Украина погрузилась в хаос — политический, экономический, человеческий. Помню, как впервые услышал новости о войне на Донбассе и аннексии Крыма — и сердце сжалось. Начались разговоры о призывах. По Мелитополю ездил “бобик” из военкомата, набирая списки добровольцев для войны на Донбассе.

Помню, как директор завода вызвал меня в кабинет, плотно закрыл дверь и спросил, не хочу ли я пойти добровольцем на Донбасс — мол, мои дробилки с пластиком так тарахтят, что земля дрожит в цеху, значит к грохоту снарядов привыкнуть мне будет несложно. Я ответил, что не хочу. Он молча опустил глаза в пол и махнул рукой, чтобы я шёл обратно работать. Позже коллеги рассказали, что его сын был военным и в первые дни войны отправился на передовую.

Мир, который казался таким знакомым и безопасным, внезапно превратился в зыбкое пространство. До последнего я старался делать вид, что ничего не происходит, и жить обычной жизнью. Мне снова хотелось в Крым. Но ездить туда стало опасно, почти предательски в глазах властей. Привычные тропы, по которым я шагал с рюкзаком, словно растворились. Я решил искать новые маршруты, новые вершины и места, где ещё можно было почувствовать свободу.

Воодушевлённый воспоминаниями о крымских приключениях, я загорелся желанием  покорить Карпаты и подняться на самую высокую точку Украины — гору Говерлу. В конце августа 2015 года  вместе с ребятами из C.P.I. — киевского «Сообщества сильных личностей» — я отправился в двухдневное восхождение почти из 40 человек. Это были молодые люди со всей страны, каждый с собственным стремлением к росту и преодолению.

В первый день мы достигли горного озера, разложили палатки и развели костёр. Даже усталость не остановила ребят от «соревнования силы» — отжиманий у костра. В три часа ночи начался подъем на вершину. Темнота, туман, только фонарики и равномерное дыхание. Мы шли колонной: кто-то молчал, кто-то отставал. Подъём был трудным, но к рассвету мы достигли вершины. Под нами простиралось море облаков, горизонт разгорается первыми лучами солнца, а над нами развевался жёлто-голубой флаг. Стоять там, среди гор и тумана, вместе с людьми, готовыми идти к своей вершине, ощущая себя частью чего-то огромного, вечного и настоящего, было захватывающе и почти нереально.

Во время этого восхождения я познакомился с Андреем Остапчуком, основателем движения, который спустя год создаст крупнейший молодежный бизнес-клуб Украины и войдёт в тридцатку самых успешных молодых украинцев по версии журнала Forbes. Уже тогда чувствовалась сила команды: люди, готовые действовать, менять свою жизнь и влиять на мир вокруг.

Эта экспедиция зажгла во мне стремление действовать, укрепила веру в себя и научила мыслить масштабно. С Андреем и ещё несколькими участниками я беру интервью для сайта MEGO, чтобы другие могли увидеть примеры целеустремлённых и инициативных людей.

Но мне и этого было мало. В родном Мелитополе я инициировал открытие филиала киевского «Сообщества сильных личностей». Цель была ясна: объединять людей, готовых ставить смелые цели, развиваться, поддерживать друг друга и делиться книгами, которые меняют мышление. На мой призыв откликнулась дюжина ребят. Каждый месяц мы устраивали встречи в офисах и кафе, обсуждали книги, тренировались на стадионе, строили планы и вдохновляли друг друга на большее.

Каждый месяц мы собирались в офисах и кафе, обсуждали книги, спорили о смысле прочитанного, тренировались на стадионе, строили планы на месяц, на год, на жизнь. Смех, шутки, спонтанные идеи, поддержка и вызовы — всё переплеталось в единую атмосферу, где каждый ощущал себя нужным и важным.

Теперь, кроме журналистского проекта MEGO, я управлял ещё одним — сообществом сильных личностей, которое позже назвал MEGO-COMMUNITY. Так началась новая глава моей жизни: полная драйва, ярких знакомств, открытий и настоящих впечатлений, где каждый день был шансом проверить себя и сделать что-то важное.

ГЛАВА XXXXI. Я – МАРАФОНЕЦ

Когда я составлял свой список целей на 2016 год вместе с другими участниками MEGO-COMMUNITY,  то среди множества пунктов — работа, книги, проекты — появилась одна строка, от которой я сам усмехнулся: «Пробежать полумарафон — 21,1 км».

Я записал её машинально, будто проверяя самого себя: а есть ли во мне тот, кто способен на что-то по-настоящему трудное?

Воскресным утром я проснулся раньше обычного, лежал под одеялом и смотрел на пасмурное ноябрьское небо. Вдруг понял: пора! И написал на своей стене Вконтакте:

«Сегодня начинаю бегать». Подписчики лайкнули — и это придало решимости.

В тот же вечер я впервые вышел на короткую пробежку. Бежал от кафе до конца улицы и обратно. Дыхание сбивалось, бок кололо, ноги гудели, но вместе с усталостью пришло чувство уважения к себе — такое, какое бывает только после настоящего усилия.

И в этот же вечер, с зарядом адреналина и решимости, я зарегистрировался на международный забег на 10 км в Харькове, который должен был пройти через полгода.

Шаг, который невозможно отменить.

Сначала это были пять кругов вокруг стадиона. Каждую неделю добавлял по одному:

девять, десять, шестнадцать, двадцать. Бег превратился в ритуал: во время пробежек в голове рождаются идеи, расставляются приоритеты, а серое утро превращается в личный мозговой штурм. Потом месяц я бегал на морозе и угодил в воспаление нерва — пришлось сделать паузу. Но я вернулся, и каждый новый круг давался с усилием, которое, как ни странно, приносило кайф. После двадцати пяти кругов я перешёл на городские маршруты, открывая для себя новые дороги и перекрёстки, будто исследовал мини-город. Особенно запомнился день, когда осилил пятнадцать километров: ноги свело судорогой, дыхание сбивалось, но чувство победы было таким, что казалось — можно обежать весь мир.

День забега. Я стоял на старте в Харькове, на груди номер «2021». Вокруг меня — две тысячи участников из двадцати шести стран. Толпа, шум, энергия, запах асфальта и волнения. Мэр дал стартовый выстрел в небо — и мы рванули.

С первых метров темп бешеный. Жара, солнце палит, я пью воду и одновременно обливаю себя, пытаясь хоть немного охладиться. Сердце колотится, ноги горят, дыхание сбивается, но шаг за шагом, метр за метром я продолжаю. И вот, финишная черта! Я усталый, мокрый, но с огромной улыбкой. 10 километров пройдены, и ощущение было как после большого приключения, где я стал частью чего-то огромного, мощного и жизнеутверждающего.

Через четыре месяца я пробежал 21 км в Ночном полумарафоне в Днепре.

А ещё через два месяца отправился в Киев, чтобы пробежать там марафонскую дистанцию.

В столицу я приехал за день до забега. Дождь лил всю ночь и не собирался стихать. На старте, на Крещатике, я стоял в промокших кроссовках, полиэтиленовые пакеты на носках спасали от луж. На футболку накинул кофту с капюшоном и шапку — мокрый, дрожащий, но полный решимости. Первые километры шли легко, дыхание ровное, ноги слушались, казалось, можно бежать вечно.

К двадцатому километру дождь превратился в ливень, лужи стали реками, приходилось бежать прямо по ним. Вода хлестала по ногам, но я двигался дальше.

Волонтёры протягивали яблоки и апельсины — хватал их на ходу, чувствуя прилив энергии.

Тело не подводило – работало как хорошо отлаженная машина, каждый шаг отточен.

После тридцатого километра я ждал «стену», момент, когда силы кажутся исчерпанными, но её почти не было. Настоящее испытание началось после сорокового — ноги тяжелы, дыхание тяжёлое, холод пробирал до костей. Осталось всего два километра. Каждый шаг давался с трудом, переполняли эмоции. Я продолжал двигаться к цели.

Финишная черта! Сердце колотилось, ноги онемели, но внутри — восторг и облегчение. Я — марафонец!

Спустя год занятий бегом я преодолел классическую марафонскую дистанцию — 42 км 195 метров. За 4 часа 17 минут. Под дождём, при +7 градусах, по киевским дорогам с подъёмами и спусками.

Этот забег стал итогом года упорных тренировок, маленьким экзаменом силы воли, который я успешно сдал. И на собственном опыте убедился: человеческая воля безгранична.

Испытания на выносливость стали для меня не просто хобби, а способом заткнуть дыру внутри — ту всё ещё зияющую пустоту, от которой невозможно отмахнуться доводами разума. Это был мой бег от метафизического ужаса, от ощущения, что за тонкой плёнкой сознания стоит что-то холодное и безмолвное, готовое меня проглотить. Иногда это чувство настигало меня среди ночи, когда я работал редактировал статью или составлял вопросы для предстоящего интервью. В такие моменты я чувствовал себя не человеком, а чем-то вроде деревянного Пиноккио — существом, которое отчаянно имитирует жизнь, но всё равно остаётся куском дерева. Я двигался, говорил, даже смеялся, но будто с задержкой: эмоции доходили до меня поздно, как будто пробирались сквозь ворох опилок.

Несмотря на то, что теперь у меня было много знакомых и друзей, для многих я стал примером уверенного и открытого, целеустремленного, амбициозного и жизнерадостного человека, я никогда толком не чувствовал себя «своим» среди ровесников. Их юмор часто казался плоским, интересы — чужими. Моя рефлексия была гипертрофированной, реакции — заторможенными. Годы сделали это не особенностью, а своего рода каркасом, жёсткой конструкцией, внутри которой я всё ещё жил. И я понимал, чтобы проломить этот каркас, нужны удары — сильные, резкие, такие, которые раскалывают старые паттерны поведения. И на помощь пришёл экстрим. Экстрим стал инструментом самобичевания и самоспасения одновременно: боль, риск, адреналин — всё это пробивало мне эмоциональную броню лучше любых разговоров и переживаний.

И только в физическом действии — в изнеможении, в голосе крови, в предельных нагрузках — я иногда наконец чувствовал себя живым, а не сколоченным из досок.

Поэтому вслед за марафоном я начал себе регулярно устраивать всевозможные физические испытания.

И уже неделю после марафонского забега я запланировал на свой день рождения в одиночку пробежать от Мелитополя до Азовского моря.

ГЛАВА XXXXII. МАРШ-БРОСОК НА 48 КМ

16 октября 2017 года я решил отметить свой день рождения по-своему — без гостей, без застолий, без поздравлений. Хотелось испытания, чего-то настоящего, где всё решает только воля. Я задумал марш-бросок — добежать из Мелитополя до Азовского моря, в Примпосад.

Стартовал в 9:20 с площади Победы. День был прохладный, но ясный, с ветром, который будто проверял меня на прочность. В рюкзаке — еда, вода и тёплая одежда, около четырёх килограммов. Бежал ровно, пока хватало дыхания. После тридцатого километра ноги стали тяжёлыми, движения — механическими.

Последние десять километров дались с огромным трудом. Я уже не бежал — переставлял ноги, перекатываясь с пятки на носок, словно конёк. На стопах и пальцах появились мозоли, носки пропитались кровью, но в дороге я ничего не чувствовал. Только на берегу, когда снял обувь, понял, как всё выглядит на самом деле.

На последних километрах хотелось кричать. И я кричал — от усталости, боли и странного восторга, что дошёл. Это придавало сил. В Примпосад я прибежал ровно в 15:00 — путь в 48 километров занял 5 часов 40 минут. На берегу я сел на песок и долго смотрел на холодное, почти неподвижное море. Оно было равнодушным, но именно в этом равнодушии чувствовалась сила.

Через пару дней после этого обо мне написала местная газета. Статья вышла под заголовком:

«Журналист устроил маршбросок на Азовское побережье, преодолев 48 км за 5 часов 48 минут».

 «Мелитопольский волонтёр, журналист и фотокорреспондент Дмитрий Миняйло решил нестандартно отметить свой день рождения и в праздничный день устроил для себя волевое испытание. Из Мелитополя он решил бегом добраться до побережья Азовского моря», — писали они.

А дальше процитировали мои слова:

 «Не все понимают, зачем я сам себе устраиваю такие испытания. Кто-то называет это глупостью, кто-то — желанием попиариться или что-то кому-то доказать. Знаете, я и сам до конца не понимаю зачем. Это проявляется изнутри, из глубин подсознания…»

Я читал ту публикацию с улыбкой. Газетный стиль придавал всему этому оттенок подвига, но для меня это было просто внутреннее путешествие. Я не стремился к рекордам и не искал признания. Всё происходило изнутри — как потребность почувствовать жизнь острее, чем обычно.

Когда тело отказывается двигаться, ты начинаешь разговаривать с собой по-настоящему. Именно ради этого диалога я и вышел тогда на дорогу.

ГЛАВА XXXXIV. СЕМНАДЦАТЬ ЧАСОВ НА ВЕЛОСИПЕДЕ

Если бы кто-нибудь за день до этого сказал, что я смогу проехать двести пятьдесят километров за один раз, я бы рассмеялся. Ведь это была всего третья моя поездка после покупки велосипеда — дешёвой б/у модели, взятой весной почти случайно. До этого я катался лишь пару раз по проспекту — два, три километра максимум. Последний раз серьёзно ездил ещё в школе, на старенькой «Украине». И вдруг — вот такое безумие.

Началось всё банально: утро, суббота, немного времени и желание «просто прокатиться». Но стоило выехать за город, как внутри проснулась жажда дороги. Решил, что съезжу на Каменную Могилу. Потом — что доеду до Запорожья. И когда понял, что уже половина пути пройдена, было поздно отступать.

Опасностей хватало. Велосипед мог в любой момент развалиться — техника-то подержанная, из дешёвых. А у меня с собой — только фотоаппарат, пол-литра воды, сотня гривен и банковская карта. Ни тёплой одежды, ни ремкомплекта, ни насоса. Даже колесо заклеить было бы нечем. Но почему-то я чувствовал странную уверенность: что бы ни случилось — справлюсь.

Ел я по-спартански. Утром — каша и спагетти с мясом. Этого хватило километров на сорок. Потом по пути — две бутылки минералки, хот-дог и пирожок. А дальше — пустынная трасса без магазинов и заправок. Голод стал невыносим, и я останавливался у обочины, ел цветущую акацию, находил в траве забытую клубнику. Смех да и только. Всего за день я выпил около двух с половиной литров воды, пару раз покупал минералку и мороженое, а по пути обратно — чай и «Пепси» на заправке.

Ночью трасса стала другой — холодной, безлюдной, немного пугающей. Фонарь почти не светил, и лишь луна показывала дорогу. После двух ночи опустился густой туман, и каждый мост, каждая балка окутывались жутким холодом. Я ехал в шортах и футболке, зуб на зуб не попадал, руки немели. Но останавливаться было нельзя. На некоторых участках я буквально подпевал себе, бормотал что-то вроде мантр, чтобы не сорваться с ритма.

Я часто думал тогда о Фёдоре Конюхове — человеке, для которого стихия и испытание стали способом жить. И вдруг понял, что понимаю его. Ведь когда остаёшься наедине с дорогой, болью и ветром, всё лишнее отваливается. Остаёшься только ты, твоя воля и бесконечное пространство. И это чувство единства с самим собой — редкий, почти священный дар.

Силы держались удивительно хорошо. Видимо, помогли мои тренировки по бегу — выносливость выручила. Тяжелее всего было пятой точке и ладоням: к утру они были в мозолях, а сидеть приходилось боком. Уже потом друзья-спортсмены посоветовали купить перчатки и велотрико с поролоном.

Когда впереди показалась табличка «Мелитополь», я испытал настоящее счастье. Хотелось обнять этот холодный металлический знак — как родного человека. За спиной было семнадцать часов дороги — без сна, почти без еды, через жару и холод, усталость и одиночество.

Когда я потом выложил пост о своём путешествии, даже опытные велосипедисты и триатлеты были в шоке. Писали, что это безумие — ехать без подготовки, без экипировки, на старом велосипеде, да ещё в такую жару и холод. Но я улыбался. Потому что в этом безумии было нечто большее — проверка себя на прочность, момент чистого присутствия, когда ты и дорога становитесь одним целым. И, может быть, именно ради таких мгновений вообще стоит жить.

ГЛАВА XXXXIV. ТРИАТЛОН

Дальше было участие в триатлоне — последовательное преодоление трёх дистанций: 1,5 км плавания, 40 км на велосипеде и 10 км бега. Каждая секунда на воде, каждый километр на трассе и каждый шаг по земле проверяют выносливость, силу воли и концентрацию спортсмена, превращая дистанцию в непрерывную борьбу с усталостью и собственными пределами. На подготовку у меня ушло всего два месяца. Бег и велосипед давались легко, а вот заплыв на полтора километра пугал: хоть я и вырос у Молочной реки, дальше ста метров за раз никогда не заплывал. Начал плавать у озера — сначала 100 метров, потом 300, 500, и уже через месяц дошёл до двух километров.

И вот настал день соревнований.

— Дима! Давай! Дима! — кричат с моста мои друзья — пловцы, бегуны, велосипедисты.
— Дима, плыви! Я знаю, ты сможешь! — с восторгом и верой в голосе кричит с берега знакомая, подняв над собой фотоаппарат.

Вместе с другими спортсменами — среди которых мэр Мелитополя Сергей Минько, его заместитель Иван Федоров и многие бизнесмены города — я уже больше получаса плыву кролем по реке Молочной, рассекая мутно-зелёную воду руками, будто прокладываю путь сквозь вязкое время. Полтора километра — и каждый метр тянется как отдельная вечность.

Добравшись до берега, я выдыхаю и, не чувствуя ног, карабкаюсь по скользкой лестнице моста. Мир плывёт, но останавливаться нельзя. Я вскакиваю на велосипед, стряхиваю воду, сжимаю руль — и лечу вперёд. Сорок километров дороги, жара, пыль, встречный ветер. Стиснув зубы, я кручу педали ватными ногами, будто сражаясь с самой инерцией. В голове — только одна фраза, повторяющаяся как заклинание:
«Движение создаёт настроение».

Эти слова будто выгравированы на внутренней пластинке сознания. Ни прошлого, ни будущего — только здесь и сейчас: я, велосипед и дорога. Ветер, солнце, пот, и полное слияние с движением.

Под палящим 34-градусным солнцем я добираюсь до конца велоэтапа, сбрасываю велосипед и перехожу к бегу. Последний рубеж олимпийского триатлона — десять километров. На трассе — дюжина сильнейших мужчин города: мэр, его заместитель, начальники управлений… и я — марафонец и основатель международного интернет-портала.

Жара выжигает воздух. Ноги будто свинцовые, но я бегу. Линия финиша манит, как мираж. И вот — касаюсь бедром красной ленты. Финиш. Три часа сорок минут.

Сердце колотится в горле, дыхание сбивается, перед глазами темнеет. Волонтёры подхватывают меня, обливают холодной водой, усаживают в тень. Тело обессилено, но душа ликует.
Я чувствую, как внутри поёт воля.
Воля к жизни.

В тот момент я понял, почему люди отправляются в кругосветные путешествия в одиночку, через океаны и пустыни. Дело не в рекордах и не в славе. Просто где-то внутри человека живёт зов — пройти через собственные пределы, чтобы вспомнить, кто ты есть на самом деле.

Многочасовые физические испытания стали частью меня — новой формой самоидентификации. Это был способ ощутить невыносимую лёгкость бытия, проверить себя на живость, на готовность встретить мир во всей его непредсказуемости. Я уже не мог представить себя без этих вызовов. Каждые три месяца я придумывал новое испытание: километровый заплыв через Днепр, тридцатикилометровый проход на каяке вокруг острова Хортица, велозаезд по периметру города, прыжок с верёвкой с сорокадвухметрового моста над рекой, полёт на параплане — и многое другое.

Помимо этих экстремальных эпизодов, я каждое утро бегал и регулярно нырял в прорубь — маленькие, почти аскетические ритуалы, которые держали тело в тонусе, а ум — в кристальной ясности. Каждое испытание становилось своего рода обрядом, возвращавшим мне ощущение внутреннего порядка, контроля и внутренней полноты.


ГЛАВА XXXXV. ПЕТЛИ ЧУЖИХ СУДЕБ

К тридцати годам у меня сложилась вполне рациональная установка: не вступать в отношения. Не из цинизма и не из страха, а из расчёта. Отношения требуют времени, внимания, эмоционального вовлечения и ресурсов — всего того, что в тот период я сознательно направлял на работу и собственные проекты. Обычно мне удавалось держать дистанцию, но иногда жизнь вносила коррективы, и именно эти редкие «провалы» со временем оказывались самыми показательными.

С Надеждой мы когда-то учились в одном классе. После школы иногда гуляли в городском парке, я провожал её до художественной школы — тогда это казалось лёгким и почти невинным. Потом наши пути разошлись. Она уехала учиться на модельера в Петербург и довольно быстро построила карьеру: создала несколько коллекций женской одежды, заняла призовые места на российских и европейских показах, взяла псевдоним — Эва Сендзицкая. Яркая, эффектная, харизматичная, амбициозная — она органично существовала в мире подиумов, моделей и светских мероприятий.

После неудачного брака Эва вернулась в Мелитополь с маленькой дочкой, к матери. В центре города она открыла именное ателье и привезла коллекцию пышных, почти театральных платьев. О её возвращении я узнал случайно — из афиш, анонсировавших показ в ночном клубе. Эва обратилась ко мне с просьбой помочь написать презентационный текст для ведущих. Я согласился без раздумий: мир моды и светских тусовок был для меня новым, и в нём чувствовалась энергия движения, выхода за пределы привычного.

Мой интерес она быстро заметила и предложила поехать вместе на неделю моды в Одессу. Там её коллекция заняла первое место. Затем был Киев — и снова победа. В этом ритме поездок, закулисья, показов и разговоров между нами завязался роман. Она всё чаще говорила о том, что Мелитополь — город без будущего, что отсюда нужно уезжать, и видела нас как пару, которая делает это вместе. Я же в тот момент никуда не собирался и честно сказал ей об этом. Наши траектории разошлись так же спокойно, как когда-то пересеклись: общение сошло на нет, Эва продала квартиру матери и вернулась с ней в Петербург.

Следующая история была иной — и именно о ней я позже не раз сожалел. Даже словом «интрижка» это назвать сложно: всё происходящее было странным, нелогичным и тревожным.

Мы познакомились во «ВКонтакте» — она сама нашла меня и написала первой. Девушка из интеллигентной семьи: умная, наблюдательная, обаятельная, и при этом с отчётливым внутренним надломом. С самого начала я не собирался встречаться с ней лично и отвечал на сообщения рассеянно, между делами. В какой-то момент она прислала свои рисунки — сделанные кровью, через аккуратные надрезы на запястьях: попытка перевести душевную боль в физическое измерение и оформить её как эстетический жест, почти как форму искусства.

Меня интересовала не она как объект симпатии, а её психика — устройство внутреннего мира, логика восприятия себя и реальности. Мне казалось, что я наблюдаю процесс со стороны и держу дистанцию.

Однажды вечером мы созвонились. Посреди разговора она внезапно замолчала, хотя связь не прерывалась. Наутро написала, что потеряла сознание прямо во время разговора и что такое с ней случается нередко — от переутомления, даже в общественных местах, на скамейке в парке. Эта смесь уязвимости, странности и обаяния затянула меня сильнее, чем я был готов признать. Мы начали созваниваться чаще.

Через некоторое время она заявила, что мы созданы друг для друга и должны быть вместе. Я ответил прямо, что не разделяю этого ощущения. Это её не остановило — скорее наоборот. Спустя неделю личный шофёр её отца привёз её в Мелитополь, и она написала, что ждёт меня на городской площади. Я отказался, сочтя происходящее безумием, но она умоляла хотя бы о минуте. Я согласился, сразу обозначив: это первая и последняя встреча.

Позже она пригласила меня провести выходные в её городе — «как друга». Я согласился, хотя ещё до поездки понял, что это ошибка. Мы расстались корректно: я поблагодарил её и пожелал удачи. Но на этом история не закончилась.

Началось преследование. Она писала моим друзьям, утверждала, что я её парень, пыталась выманить мой номер телефона, обвиняла меня в том, что из-за меня лежит под капельницей, что беременна. Этот кошмар тянулся несколько месяцев и постепенно выматывал, пока наконец не закончился.

А затем, словно по злой иронии принимая эстафетную палочку, мне написала другая девушка — уже из Прибалтики. Без вступлений она сообщила, что недавно прошла стационарный медикаментозный курс психической реабилитации и что мне лучше не знать, через что ей пришлось пройти. И сразу же спросила, верю ли я в любовь с первого взгляда.

Я ответил, что не верю. Она сказала, что верит. Более того — что у неё ко мне сильные чувства с первого взгляда. И сразу поделилась своими планами: собирается приехать на месяц к бабушке в Украину и хотела бы, чтобы я заранее забронировал номер в гостинице, где она хотела провести со мной неделю, предаваясь любовным утехам — хотя в её письме это было изложено непринуждённо, без давления и ожиданий.

Я отказался.

Но на этом цепочка странностей не оборвалась. Следующий удар пришёл из прошлого.

Мне написал один старый школьный знакомый, которого я давно не видел, с на первый взгляд нелепой просьбой: попросить общую знакомую разблокировать его страницы и «дать ещё один шанс». Выяснилось, что он три дня переписывался с ней, флиртовал, а не получив взаимности, перешёл к личным оскорблениям. Она его заблокировала.

Я ответил просто: если человек не хочет общаться, его нужно оставить в покое.

Через полгода она вышла замуж за другого и выложила во «ВКонтакте» свадебные фотографии. Этот знакомый их заметил и сразу написал мне. Сообщение было пугающим: что скоро я прочту в новостях о том, как он бросится под поезд, и что виноват в этом буду я, потому что не помог «невинной душе».

Я написал ему, что он сошёл с ума.

Он мгновенно сменил тактику и предложил встретиться в полночь в лесопарке — драться насмерть. Когда я сказал, что обращусь в полицию, он ответил, что ему нечего терять и что ему ничего не будет, потому что у него есть справка от психиатра.

Вскоре по ночам мне начали приходить анонимные СМС с угрозами.

А затем началось абсурдное: десятки девушек — из моего города и других — присылали скриншоты сообщений с фейковых страниц, подписанных моим именем. Сначала там признавались в любви, потом оскорбляли и выражали агрессию. Девушки спрашивали, что происходит, и что им отвечать своим парням и мужьям.

Я связался с друзьями и журналистами, написал у себя на стене пост о человеке, который играет в сетевого маньяка и поочерёдно угрожает то убить меня, то покончить с собой. Это вызвало общественный резонанс.

После этого он затих.

Тем временем я уже втянулся в сложную любовную интригу, длившуюся полтора года. Это было скорее нездоровое эмоциональное вовлечение, чем полноценные отношения. Валерия была на десять лет моложе, училась на факультете психологии. Она обладала мягкой проницательностью и естественным обаянием — с ней было легко и приятно общаться, её женственность притягивала.

Разговорившись, я понял, что у неё много детских травм и непростые отношения с отцом. Она была обручена с мужчиной, которого давно не любила, но из-за доброты и стремления избежать конфликта боялась расстаться. Его отправили на год работать за границу, а по возвращении планировалась свадьба. Она делилась со мной паническими атаками и эпизодами госпитализации. Мне захотелось поддержать её. Я ощущал себя своего рода психоаналитиком, а её — своей пациенткой. Мы обсуждали её прошлое и текущие переживания, я делился наблюдениями и стратегиями управления эмоциями.

Со временем между нами возникло взаимное влечение. Я сразу обозначил, что не намерен вступать в полноценные отношения с человеком в такой сложной жизненной ситуации, и настоял, чтобы она честно сообщила своему жениху о наших взаимных чувствах и что они расстаются. Она пообещала это сделать. В это время он попал в аварию за границей, сломал ребра и был на лечении. Она решила дождаться его восстановления.

Мы продолжали видеться, и я осознал, что влюбился. Я опубликовал наше совместное фото на своей странице, чтобы её жених увидел. Он узнал и заявил ей о своём чувстве предательства, не контактируя со мной напрямую. На этом фоне у Валерии усилились панические атаки, нарушился сон, она заметно похудела. Я понимал, что наша связь отчасти этому способствовала. Поэтому спустя полтора года, по моей инициативе, мы расстались мирно и с уважением, сохранив тёплое отношение друг к другу и ясное понимание границ.

Оглядываясь назад, я понимаю: я тогда столкнулся не с романтикой и любовными историями, а с хаосом чужих психических миров. Этот опыт не сломал меня, но научил простому и жёсткому правилу взрослой жизни: границы важнее любопытства, а дистанция иногда — единственная форма ответственности.

ГЛАВА XXXXVI. РАБОТА В “КОМИТЕТЕ БУДУЩЕГО”

На фоне войны на Донбассе в Мелитополе набирала обороты декоммунизация. По всей стране сносили памятники Ленину, переименовывали улицы и площади, носившие имена советских деятелей. Школы и музеи стали рассказывать историю по-новому — без пафоса, с попыткой увидеть за лозунгами советской эпохи реальность репрессий и ограничений. Я видел, как в моём городе исчезали старые памятники, как привычные названия улиц сменялись на новые. Это ощущалось почти физически — будто прошлое растворялось на глазах, оставляя место для чего-то другого, ещё не до конца понятного.

В один из вечеров я оказался на открытых дебатах о судьбе памятника Ленину. Организатором был Алексей Фокарди — депутат городского совета, серийный предприниматель и преподаватель бизнеса. Зал был полон, спорили остро, громче всех — коммунисты и социалисты. После выступлений я подошёл к Алексею на площади, чтобы познакомиться. Он произвёл впечатление вежливого и открытого человека. Как оказалось, Алексей запомнил меня — уже через пару недель со мной связались люди из его команды и предложили присоединиться к «Комитету будущего».

Это была амбициозная, проевропейская городская организация, ориентированная на западные ценности. В её составе были депутаты, юристы, директора. Позже я узнал, что именно «Комитет будущего» под руководством Фокарди инициировал разработку «Стратегии развития Мелитополя», работал над проектами нового парка, стадиона, планировал открыть собственное телевидение, коворкинг-центр и «фабрику предпринимателей».

После коротких раздумий я уволился с завода и перешёл в «Комитет будущего». Это был совершенно другой уровень: офис, встречи, грантовые заявки, международные делегации. Алексей Коррадович был человеком европейского типа — энергичным, харизматичным, умеющим вдохновлять. Он свободно говорил по-английски, привозил в город послов и министров, летал в Канаду за грантами, встречался с премьером Джастином Трюдо. Мне поручили управлять сайтами организации. Я ездил как репортёр на встречи с консулом Германии, послом Канады, фотографировал делегации и готовил пресс-релизы.

После пяти лет у дробилки я наконец сменил синий воротничок на белый — и оказался среди тех, кто проектировал будущее города. Казалось, я пересёк невидимую границу: ещё вчера шум дробильных машин, пыль, роба, а сегодня — встречи, совещания, кофе в пластиковых стаканах и разговоры о перспективах Мелитополя.
Я брал интервью у депутатов, знал начальника отдела по делам молодёжи и спорта, общался с организаторами городских мероприятий. Мир, в который я попал, жил своим ритмом — лёгким, уверенным, будто слегка приподнятым над землёй.

На одном из торжественных мероприятий президент федерации богатырских игр вручил мне благодарственную грамоту со сцены — за профессионализм и вклад в развитие экстремальных видов спорта. В тот вечер я стоял под прожекторами с микрофоном в руках и чувствовал, что выбрался из тени. Меня приглашали в жюри конкурсов красоты, на презентации журналов, в соседние города — Запорожье, Бердянск, Кировоград.

Я снимался в местных рекламных роликах: продвигал кафе, магазин мужской одежды, аксессуары, браслеты, бабочки, был лицом для стоковых видео.

Однажды мне написали журналисты со столичного телеканала «1+1» и предложили участие в реалити-шоу «Одруження наосліп». Со мной связался по телефону менеджер проекта и рассказал, что у них есть много интересных девушек, и я сам могу выбрать, с какой из них хочу «разыграть свадьбу» на камеру. По задумке я должен был провести неделю с выбранной девушкой, демонстрируя на камеру любовь, страсти, мелкие ссоры — целую имитацию семейной жизни. С нами работали бы психологи, а все расходы на дорогу и проживание брали на себя организаторы.

По условиям проекта мне предстояло разыграть роспись в загсе, а в эпизодах должны были участвовать и мои родители. Если бы они отказались, их роли сыграли бы актёры. Команда шоу хотела также снять мой дом и мою комнату в Мелитополе — для большей «документальности».

Когда я рассказал об этом маме, она испугалась. У неё началась истерика: она говорила, что не хочет появляться на телевидении, что всё это — позор и что я опозорю семью на всю страну. И здесь сыграл роль ещё один, куда более прозаичный фактор: я жил у неё. Мама прямо сказала, что если я ввяжусь в эту авантюру, то лучше бы я сразу собирал вещи. В тот момент я понял, что никакой телевизионный сюжет не стоит семейного конфликта — и отказался от участия в проекте.

Вскоре я также вступил в политическую партию «Сила людей» — проевропейскую, заряженную, с верой в перемены. Атмосфера была плотной, электрической: митинги, форумы, разговоры о будущем, о справедливости, о новой стране. Казалось, что жизнь открывает двери одна за другой, и всё вот-вот изменится.

Но перемены пришли другие.

Страна, израненная войной, входила в кризис. С каждым месяцем это ощущалось всё сильнее. Один за другим закрывались проекты, затихали инициативы, гасли офисные лампы. Вскоре сократили и наш отдел в «Комитете будущего». Так, посреди лета, на пике амбиций и внутреннего роста, я остался без работы.

Сначала я подрабатывал сборщиком черешни — в садах Антона Лукьянова, генерального директора группы компаний «Мелитопольская черешня». Всего пару месяцев назад я брал у него интервью для местного журнала, где он с улыбкой рассказывал о развитии агробизнеса и перспективах региона. Теперь я стоял под палящим солнцем, с вёдром в руках, среди сотни таких же сборщиков.

Вечером, когда жара спадала, нам выдавали зарплату прямо в садах — наличкой, из пачки, у длинного деревянного стола. Когда бухгалтер подняла глаза, она узнала меня.
Мне стало неловко.
Ещё недавно я говорил со сцены приветственные слова, сидел на пресс-конференциях, а теперь стоял в пыльных кроссовках и выцветшей кепке, с облупленным телефоном в кармане.
Но выбора не было. Нужно было жить.

Несмотря на то, что за год в «Комитете будущего» я обзавёлся множеством связей — от депутатов до организаторов городских мероприятий, — я ими не пользовался. Не умел. И не хотел.
Гордый был.
Хотел всего добиться сам. Без блата, без звонков, без подачек.

Через месяц я собрал немного денег, купил новый смартфон — старый разбился во время пробежки, — оплатил интернет и устроился фотографом в родной вуз. Зарплата — минимальная. Работал честно, с огоньком, как умел: снимал студентов, афиши, торжественные заседания, словно это был мой шанс снова доказать себе, что не зря живу.

Проработал три месяца — и ушёл со скандалом.
Причиной стал пост, который я написал на своей странице.
Резкий, честный, без купюр. Я написал о том, что видел изнутри: о двойных стандартах, чиновничьей надменности, о ректоре, который считал себя монархом.

От меня потребовали удалить публикацию, извиниться, «урегулировать вопрос».
Я отказался.

На то я и был независимым журналистом — пусть даже всего лишь на своей странице.

ГЛАВА XXXXVII. VIP-ХОЛОСТЯК

А потом пришло приглашение из Киева. Какая-то организация хотела, чтобы я выступил перед столичной аудиторией на тему успеха и лидерства. Сначала я едва не рассмеялся. Успех и лидерство? Да у меня даже работы толком нет, а деньги закончились ещё вчера. Внутри меня бушевала дихотомия: с одной стороны — желание поверить, что я чего-то стою, с другой — холодная уверенность в собственной несостоятельности. Я быстро нашёл тысячу причин отказаться: занятость, поездки, дела… Но всё это были лишь оправдания. На самом деле я просто не считал себя успешным. Как можно учить кого-то достижению целей, если сам стоишь на пороге неизвестности?

Следом пришло ещё одно сообщение. Местный танцевальный коллектив прислал видео своих выступлений и написал, что мечтает поехать на фестиваль в другой город, но денег нет. «Вы можете профинансировать?» — спросили они. Я ничего не ответил. Поднялся, обхватил голову руками и начал ходить по комнате. Внутри всё кипело: желание помочь сталкивалось с ощущением собственной пустоты. «Ну и что теперь делать с моей жизнью?» — думал я, и это повторялось, как тёмный эхо, усиливая чувство парадоксальной бессмысленности.

Прошла неделя, я всё ещё пытался найти работу и понять, куда двигаться дальше. И тут — новое приглашение, теперь из Запорожья. Журналистка регионального глянцевого журнала «VIP-CLUB» предложила интервью для рубрики «VIP-холостяк». Я честно написал ей: «Какой я, к черту, ВИП-холостяк, если у меня нет ни работы, ни денег? Вы уверены, что я подхожу?»

Журналистку это не остановило. «Финансовая успешность — не главное, — сказала она. — Для этой рубрики важнее лидерство: способность вдохновлять и мотивировать молодёжь, не только в своём городе, но и за его пределами». И, удивительно, её слова пробудили во мне слабый огонёк надежды, разрывая мою внутреннюю дихотомию: страх оставаться на месте сталкивался с тонкой уверенностью, что я всё же могу что-то значить.

В Запорожье меня ждал фотоаппарат, свет и серия вопросов о детстве, ценностях, мечтах. На вопрос о том, о чём я мечтаю, я не стал приукрашивать: «Хочу заработать десять миллионов гривен… и один миллион разбросать с вертолёта над Мелитополем».

ГЛАВА XXXXVIII. ГОВЕРЛА В СНЕЖНУЮ БУРЮ

Зимние Карпаты — это не туристический аттракцион, а пространство, где природа перестаёт быть декорацией и снова становится силой. Когда температура падает до –17 °C, а сугробы поднимаются человеку до груди, любой романтизм рассеивается мгновенно. Именно в такие условия мы с Дмитрием Кравцовым решили отправиться — подняться на Говерлу в период, когда новости пестрели сообщениями о лавинах и погибших туристах.

Идея родилась почти случайно. Несколько лет спустя после поверхностного знакомства в Мелитополе мы вновь пересеклись в университете. Обедали во дворе, говорили о целях, о личных вызовах, о том, что каждый мужчина должен хотя бы раз в жизни сделать что-то, что выходит за пределы бытового комфорта. На этой волне Дмитрий и сказал:

— А давай зимой на Говерлу?

Звучало скорее как флирт с безрассудством. Но билеты были куплены, вещи собраны — и отступать было уже поздно.

За три дня до выезда погода испортилась. Балканский циклон засыпал Карпаты двухметровым снегом. Новостные ленты подсчитывали очередные трагические случаи: турист сорвался, группу накрыло лавиной, спасатели не могут добраться до пострадавших. Для родителей всё это стало весомым аргументом, чтобы остановить нас. Мать спрятала мой паспорт, включила запись телефонного разговора с местным жителем, который эмоционально и образно объяснял, чем всё закончится:

«Сугробы… лавины… шаг вправо, шаг влево — и найдут весной!»

Но процесс был запущен. И решение было принято.

Перед стартом мы провели ночь в деревянном гуцульском доме в Ворохте. Хозяин встретил словами: — Не дойдёте. Сейчас никто не поднимается.

Но в четыре утра, под звёздами, мы всё равно вышли.

Двадцатикилометровый переход через лес стал испытанием сам по себе. Снег вязкий, тропы заметены, туман многослойный. До подножия Говерлы добрались только ближе к полудню. Понимали, что до темноты точно не успеем. Но возвращаться — значит признать поражение.

Восхождение превратилось в борьбу не с горой, а с собственным телом. Мёрзли ноги, каждый шаг требовал усилия, ветер швырял снег в лицо, будто специально выталкивая назад. По пути — мемориальные таблички тех, кому не удалось вернуться. Напоминание, которое невозможно игнорировать.И хотя я был выносливее Кравцова, истерика мамы перед моим отъездом меня изрядно вымотала, я почти не спал, поэтому силы меня покидали. И Кравцов видя это подбадривал меня: Димон, давай, ещё немного, давай!

И вот, когда до вершины оставалось каких-то двести метров, случился маленький, но показательный эпизод.

Внезапно Кравцов сбросил рюкзак на снег и, не теряя ни секунды, рванул вперёд. Пока я переводил дыхание и выравнивал ритм, он уже уходил вверх энергичным, почти агрессивным темпом — будто пытался заставить вершину капитулировать.

Через несколько минут он спускался обратно — спокойный, собранный, с таким видом, словно просто выполнил норматив.

— Подожду тебя внизу, посторожу рюкзаки, — сказал он почти буднично.

Я взял с собой только телефон — минимальный, почти символический набор — и продолжил подъём уже один. Карабкаясь вверх по свежим следам Кравцова, я думал не о вершине, а о нём. Мы прошли вместе больше двадцати километров по снегу. В дороге он говорил о надёжной дружбе, благородстве, поддержке, подбадривал меня, когда в голове мелькали мысли о развороте назад. Всю дорогу был рядом.
Но когда оставался последний рывок — он просто ушёл вперёд.

И вдруг, как флешбэк, всплыло воспоминание четырёхлетней давности. Та же гора, но лето, рассвет и несколько десятков крепких ребят из разных городов Украины — «Сообщество сильных личностей». Тогда я тоже рвался быть первым. Обгонял всех. Вышел вперёд, почти ступил на вершину — и увидел за спиной основателя сообщества: энергичного парня, который отчаянно пытался меня обогнать, с фирменным флагом клуба в руках.
Я замедлился и пропустил его. Поднялся вторым.

Мне казалось важным не просто быть первым, а играть красиво.

И хотя я, как никто другой, понимал желание Кравцова дойти первым — тот самый древний импульс, заложенный в нас на генетическом уровне, — в тот момент мне стало немного грустно. В стремлении он не заметил, или не захотел заметить, более благородный вариант: подняться не только на гору, но и выше горы — над собственным инстинктом.

На вершине не было ни горизонта, ни видов, ни торжественных эмоций. Только плотная серо-белая стена ветра и снега.

Я всегда считал себя космополитом, гражданином мира. Но когда стоишь на самой высокой точке своей страны — да ещё после холода, усталости и риска, — связь с землёй, языком, нацией вдруг ощущается телом, а не мыслями. Патриотизм перестаёт быть словом и становится состоянием.

Я попытался снять себя на видео, немного расчувствовавшись, — и в этот момент ураган буквально сбил меня с ног. Телефон тут же умер от холода.

И вдруг сквозь снежную пелену появился силуэт. Это был не Кравцов. Невысокий мужчина средних лет. Он бегал по вершине, кричал, смеялся, радовался как ребёнок — эйфория била через край.

Увидев меня, он подбежал:

— Та ти глянь, яка краса! Це ж Говерла!

— Та так… справжня зима, — ответил я, улыбаясь.

— Звідки ти?

— З півдня.

— А я з Франківщини, — сказал он гордо, словно это многое объясняло.

Он спросил моё имя, протянул телефон:

— Дмитре, сфотографуй мене, будь ласка.

Я сделал несколько снимков на фоне заснеженного указателя «Говерла».

— А тепер ти мене, добре? — попросил я. — Мій телефон замерз. Я продиктую пошту — надішлеш потім.

Он посмотрел на меня внимательно, почти строго, и после короткой паузы сказал:

— Марнославство — погана риса.
— Я тебе не фотографуватиму.
— Якщо хтось спитає — скажу, що ти тут був.
— Але можу пригостити чаєм.

Он открутил крышку термоса — и в этом жесте было больше тепла, чем в любом снимке.

Через пару часов мы снова встретились внизу. Он, всё так же радуясь как ребёнок, показывал друзьям фотографии, которые сделал ему я. Потом подошёл ко мне и показал тоже. Я только молча улыбнулся.

Когда мы вернулись в дом гуцула и постучали в окно среди ночи, чтобы он открыл дверь, тот посмотрел на нас так, словно мы не должны были вернуться:

— Я вашим рідним написав, що ви зникли.

Но мы вернулись. Мы прошли маршрут, от которого нас отговаривали. И сделали это в условиях, при которых даже опытные группы разворачивались.

Вечером Кравцов сказал:

— Это не мы покорили Говерлу. Это она позволила нам взойти.

ГЛАВА XXXXIX. ЧУЖОЙ СРЕДИ СВОИХ

Поезд домой стучал, как метроном, — и под этот ритм приходили самые честные выводы. Я долго смотрел в окно и думал: о страхе, о решимости, о своей жизни.

Тогда я понял несколько вещей.
Во-первых, мне действительно не страшно идти на риск, если я считаю его оправданным и внутренне готов к серьёзным испытаниям и ограничениям.
Во-вторых, в Украине у меня было всё — кроме денег.

Я никогда не стремился к богатству и не мечтал о финансовом успехе. Скорее наоборот: среда, в которой я рос, с детства внушала через бесчисленные пословицы и афоризмы, что деньги не делают человека счастливым. «Не в деньгах счастье», «Кто любит деньги — тот беден душой», «Счастье не купишь», «Богатый плачет в одиночестве, бедный — среди друзей», «Не имей сто рублей, а имей сто друзей» — подобных установок, популярных среди инертной массы, можно привести десятки.

Но, имея опыт общения с богатыми и успешными людьми — в своём городе и за его пределами, беря у них интервью, наблюдая за их бытом и мышлением, — я понял: этих людей нельзя назвать ни жадными, ни злыми, ни несчастными. Скорее наоборот — большинство из них были жизнерадостными, открытыми, общительными. Они, конечно, не белые и пушистые, но и не чёрные и колючие. Они были серыми — сложными, живыми, неоднозначными.

Бедные же, напротив, часто оказывались переполнены пороками. Они вели себя жёстко, словно не замечая собственных слабостей, и наивно верили в свою исключительную доброту и честность — ровно до первого столкновения с реальностью. Приписывая богатым самые низкие качества, они тем самым оправдывали собственную лень, беспомощность и неудачи.

Финансово успешные люди меня замечали — но не впускали. Я был слишком резок, слишком прямолинеен, слишком опасен для закрытой системы. Я не хотел играть по их правилам. Я хотел сломать доску и написать новые.

Тогда я ещё не понимал простой вещи: деньги любят тишину. У них другая энергия, другая природа — скрытая, ограниченная. Богатство по своей сути не может быть достоянием большинства — это противоречит его функции.

В 2019 году Украина по доходам населения находилась почти в самом конце европейского списка — это было видно не в статистике, а в повседневной жизни. Коррупция, теневой бизнес, слабые институты, сырьевая экономика, война на востоке, потеря Крыма. Страной управляли десятки кланов — около пятидесяти, — у каждого свои интересы, связи и правила.

Меня бесило кумовство и сватовство. Должности получали не за компетентность, а по блату. Карьеры строились не умом и трудом, а близостью к нужному столу. Система была замкнутой и самовоспроизводящейся — чужих она не впускала.

Меня раздражали укоренившиеся привычки и традиции. Отталкивал вечный негатив и навязчивая попытка «догнать Европу», доказать — себе и другим, — что у нас жизнь не хуже, а люди добрее, чище и умнее.

Меня злило, что правоохранители сами употребляли запрещённые вещества, но при этом сажали за травку. Коробило, что мужчины — в том числе сотрудники полиции — спокойно ходили налево, искали секс без обязательств, а женщин за интим объявляли криминальными элементами.

Я хотел стереть из города не только памятники Ленину и советским героям, но и бесконечные монументы жертвам прошлого. Из полусотни памятников почти половина была посвящена войне, жертве, трагедиям. В знании истории нет ничего плохого. Но раны нужно лечить, а не раз за разом вскрывать. Люди жили прошлой болью и со временем превратили её в культурный код.

Я предложил поставить в центре города памятник планкеру — чтобы каждый мог лечь рядом, в позе планкинга. Это было живо, иронично, свободно. Город не понял. Горожанам были ближе мученики, герои прошлого, голодомор, Чернобыль, война. Их логика была простой: помнить, чтобы не повторить. Моя — иной: не разорвав связь с мрачным прошлым, невозможно рассчитывать на светлое настоящее и тем более будущее.

Вскоре Аня Бас, поначалу шедшая рядом и казавшаяся союзником, начала отдаляться — медленно, почти незаметно, но методично. Между нами возникло напряжённое соперничество: за людей, за влияние, за право задавать направление. Формально оставаясь в MEGO-COMMUNITY, она параллельно строила собственную организацию, жёстко заточенную под благотворительность — помощь сиротам, интернатам, ветеранам войны. По выходным она вела ребят в социальные учреждения, апеллируя к состраданию, долгу и чувству вины.

Я же всё отчётливее понимал: этот путь — не мой. Меня отталкивала сама логика умилённого спасательства. Мне было нужно движение, а не жалость. Рост, а не бесконечное утешение сломанных. Я хотел, чтобы мы бегали по утрам, собирались в кафе и офисах, спорили жёстко и по делу, ставили дерзкие цели, учились, тренировались, вырабатывали силу — физическую, интеллектуальную, волевую.

Для меня было очевидно: общество деградирует не из-за нехватки сочувствия, а из-за отсутствия требований. Постоянно вытаскивая утопающих, мы не меняем течение — мы узакониваем сам механизм утопления. Я был убеждён: фокус должен быть на сильных, способных, амбициозных — на тех, кто создаёт формы, стандарты и новые возможности.

Я говорил вещи, которые считали жестокими: брошенные дети и искалеченные судьбы — не рок и не случайность, а результат ошибочного мышления, инфантильных решений и сломанных социальных моделей. И если мы хотим изменений, лечить нужно не симптом, а причину — как бы неприятно это ни звучало.

Я верил — наивно и упрямо, — что стоит мне обрести в этом городе лицо, голос, аудиторию, и мои слова начнут резонировать. Меня услышали. Но не захотели понять.

Я чувствовал себя человеком, который ходит по ночному городу и осторожно будит спящих. Но никто не хотел открывать глаза. А те, кто не спал, предпочитали играть в мафию — тихо, расчётливо, без света.

Я потерялся в системе: внизу — скучно и бессмысленно, вверху — неуютно и чуждо.
И тогда стало больно.
И стало пусто.

До меня дошла простая и неприятная истина: чтобы вернуться другим, мне нужно исчезнуть — сначала из города, а лучше из страны.

Невозможно по-настоящему изменить систему, оставаясь внутри неё. Лишь выйдя за её пределы, можно увидеть её целиком. Я допускал, что был излишне резок, что недооценивал природу людей — их биологическую потребность в сочувствии, эмоциональности, нелогичности. Что невозможно строить общество, разговаривая с людьми языком формул и цифр.

В тот период я был чрезмерно амбициозен, спесив, почти одержим. Я бегал по утрам каждый день, плавал в озере круглый год, жил в спартанских условиях, читал книги по саморазвитию и требовал того же от окружения. Иногда мне говорили — полушутя, — что я становлюсь похож на робота. На терминатора. Тогда это льстило. Сегодня я понимаю: это был сигнал отчуждения.

Поддержки я не получил.
Не потому, что был неправ — и не потому, что был прав.
А потому, что опередил среду.

И где-то между станциями я понял: менять придётся не только локацию, но и траекторию собственной жизни.

Это было не бегство и не прихоть, а подчинение законам жанра, которому я уже следовал. Раз я выбрал путь героя, бросающего вызов укладу, значит, согласно мономифу Кэмпбелла, наступил момент Отправления.

ГЛАВА XXXXX. КОГДА ГАДАНИЕ СТАНОВИТСЯ ПЛАНОМ

Если гора не идёт к Магомету
После гор мир словно потерял вкус и краски. Городская жизнь после пережитой опасности — риск сорваться в снежную пропасть, заблудиться или не успеть вовремя спуститься и замёрзнуть в сугробах — стала серой и пресной. А глубокая саморефлексия, начавшаяся ещё по дороге домой, делала разговоры с людьми из города пустыми, лишёнными смысла. Я удалил все чаты, забросил соцсети, свёл общение к минимуму, пытаясь услышать собственное дыхание в тишине. День за днём я прокручивал один и тот же круг мыслей — и вдруг перед глазами всплыла она, как кадр из другой жизни: та самая гадалка на кофейной гуще.

Семь лет назад её слова казались мне шуткой: жизнь за границей, город с изящной архитектурой, девушка, говорящая на другом языке. Тогда я смеялся и почти забыл её предсказание. Но теперь в груди сжалось что-то тревожное, непривычное, словно прошлое ткнуло меня пальцем, указывая путь, который я сам давно боялся признать. В памяти всплывали её глаза, напряжённые и серьёзные, когда она повторяла, что место моё не здесь, и перемены произойдут в течение двух лет.

Испытание в зимних Карпатах придало мне смелости, решительности и уверенности. Я понял: если могу преодолеть вершину в условиях, когда снег поднимается до груди, ветер срывает дыхание, а риск ощущается каждой клеткой, то могу выдержать и любые жизненные испытания, что ждут меня впереди. Это чувство внутренней устойчивости стало невидимым, но ощутимым фундаментом для будущих шагов.

И вдруг пришло понимание: ждать бессмысленно. Если гора не идёт к Магомету, Магомет идёт к горе. Я могу сделать это сам. Решение родилось мгновенно, но твердостью и ясностью превосходило всё, что я испытывал раньше.

Я поставил цель: мигрировать в другую страну. Через два месяца в моих руках уже была польская виза и билет в одну сторону. В рюкзак я положил только самое необходимое — то, с чем покорял Говерлу, и крошечную искру надежды, которая вдруг стала важнее всего.

Мир как программа, жизнь как код
Перед отъездом я долго выбирал книгу, которая могла бы стать опорой для новой версии меня и задать внутренние ориентиры. Я считал, что книга — это не просто текст, а особый код, способный встроить в сознание новые смыслы. Верхние слои информации доступны пониманию, а глубинные — архетипы, символы и скрытые алгоритмы — проникают в мозг обходя сознание, помогая ему перестроить восприятие, не перегружая его.

Я выбирал авторов и жанры с осторожностью, словно собирал программу, способную задать вектор будущего. Мне казалось, что мир устроен не только через физические и математические законы: в полотно реальности встроена скрытая логика развития событий. Даже повседневные решения и события формируют будущий сценарий, и мозг, анализируя дневной поток информации во сне, выбирает наиболее гармоничное продолжение.

В итоге выбор пал на «Страну чудес без тормозов и Конец света» Харуки Мураками — роман, ставший для меня проектом нового мышления, архитектором пространства, в котором предстояло жить и мыслить. Узнав, что роман был написан в 1985 году — в год моего рождения, я окончательно зафиксировал ощущение совпадения. В тексте, пусть и неявно, я уловил общий контур собственной биографии.

Сознание героя романа существует в двух параллельных реальностях, напоминающих работу полушарий мозга. Эта конструкция была мне внутренне близка. Я дочитал книгу в день отъезда — как акт завершения одной версии себя и сознательный запуск другой.

Спустя 36 часов пути я оказался в 2000 километрах от дома: с юга Украины на самый север Польши, под Гданьском, у Балтийского моря. Деревянный домик стоял на окраине леса, снег тихо ложился на крышу и ветви деревьев, скрипя под ногами, словно шепча: «Вот ты и здесь». В воздухе витал острый, хвойный запах, ветер щипал лицо, а мир казался одновременно чужим, тревожным и полным неведомых обещаний.

Идеальное место для нового начала, — подумал я, ощущая, как дрожь возбуждения и страха слилась в один поток, готовый унести меня в неизвестность.